Дым, которого не было

Печь номер три Геннадий не топил уже полгода.

Так вышло. Сначала полетела горелка — та самая, чешская, что ставили еще при Союзе. Ремонт обещали «в следующем квартале». Квартал сменялся кварталом, начальство менялось, смета росла, а покойники все везли и везли: город большой, Екатеринбург, люди в нем мрут исправно, зима — особенно.

Родне он отдавал честно. Урна, аккуратный совочек серого, справка с гербовой печатью, соболезнования вполголоса. Что там серое — цемент, зола из общей котельной, речной песок с Исети, чуть пережженный для цвета, — какая разница. По весу сходится. Никто ведь не проверяет пепел на подлинность. Пепел и есть пепел. Химию заказывать не будут, а глазом человека от гипса не отличишь, тем более когда у человека горе и он на тебя не смотрит, а смотрит в пол.

А тела он складывал.

За крематорием, на окраине, у Широкой Речки, начинался сосняк — редкий, светлый, с брусничником. Там же — старый бомбарь, бетонная коробка гражданской обороны, еще пятидесятых, с толстой дверью и вечным холодом внутри. Холодильник, считай, готовый. Природа сама. Геннадий возил туда на тележке, аккуратно, по ночам, укрывал брезентом, вел счет в тетрадке в клеточку — не из совести, из бухгалтерии. Двести с чем-то. Он сбился на второй сотне.

Жил он просто. Растворимый «три в одном» в термосе. «Прима» без фильтра. Радио «Чусовая» на подоконнике конторки, чтоб не так тихо. Термос был желтый, китайский, с уткой — жена подарила, пока еще была жена. Утка облезла. Термос грел. Вот и все, что Геннадию было нужно от жизни.

Он не считал себя плохим. Он считал себя экономным. «Мертвому без разницы, — говорил он себе, прихлебывая кофе, — а живым нужнее». Живым — это ему.

В ту ночь по радио сквозь треск поймалась старая песня, и Геннадий, сам не зная зачем, прибавил громкость:

«Этот поезд в огне,
и нам некуда больше бежать.
Эта земля была нашей,
пока мы не увязли в борьбе…»

Огонь. Смешно. Единственное место в городе, где должен полыхать огонь, — вот это, а огня-то и нет. Печь холодная. Дыма над трубой нет уже полгода, и хоть бы кто заметил, хоть бы кто спросил, куда девается дым. Люди не смотрят на трубы. Люди смотрят в пол.

Он допил кофе. Пошел к бомбарю — перенести двоих, дневных, пока земля не встала окончательно.

Снег скрипел. Сосны стояли черные на сером небе. Фонарь над дверью бомбаря давно перегорел, Геннадий шел на ощупь, по памяти, и уже взялся за скобу двери, когда понял, что дверь — приоткрыта.

А он ее запирал. Всегда запирал. На амбарный, ключ в кармане, ключ вот, звенит.

В проеме темнота была гуще, чем ночь. И оттуда — тянуло. Не холодом. Тем сладковатым, знакомым до тошноты, к чему привыкаешь, но что нельзя перепутать ни с чем.

— Эй, — сказал Геннадий в темноту. Голос вышел не свой. — Кто там? Пацаны? Шли бы вы отсюда, тут…

В бомбаре что-то сдвинулось. Тяжело, медленно, будто ворочалась вся куча разом. Брезент пополз. И в темноте, у самого пола, — открылись глаза. Много. Не отражая света, потому что света не было. Просто чуть светлее, чем чернота. Так светлеет зола под пеплом, когда думаешь, что огонь давно погас, а ткни — а он живой.

Он отдал их огню? Нет. Он сэкономил.

А они, оказывается, ждали. Полгода. Двести с чем-то.

Первый поднялся в проеме. Серый весь — то ли инеем, то ли той самой золой, которой он расплачивался с родными. За ним второй. Геннадий попятился, поскользнулся, сел в снег, и радио в конторке далеко-далеко еще пело про поезд в огне, про то, что бежать некуда, и было в этом что-то до слез справедливое.

— Я вас… — забормотал он, отползая. — Я ж хотел… по-человечески…

По-человечески.

Они подходили — беззвучно, по скрипучему снегу не скрипя, — и Геннадий вдруг с ясностью понял, чего им надо. Не мести. Мести им не надо. Им надо того, что он им задолжал. Того единственного, чего он для них пожалел.

Огня.

И они шли к нему — потому что он остался последним теплым, что было в этом стылом лесу. Термос выпал из его руки. Утка на боку. Кофе растекся по снегу дымящимся пятном — вот и весь дым, которого не было полгода.

Утром сменщик нашел контору пустой. Радио пело. Термос лежал у порога бомбаря.

Печь номер три была теплая.

Но жег ее, судя по всему, уже не Геннадий.