Двойной выжим

Наркоз входит не как сон. Как отлив.

Меня укрыли зеленой простыней, человек в марлевой маске сказал «сейчас поплывет», и круглый бестеневой фонарь над столом поехал вбок, растекся молочным пятном, погас. Я еще успел подумать про недописанное письмо дочери. И все.

А вынырнул я в жаре.

Пыль. Белая, горячая, южная — та, что набивается в ноздри и хрустит на зубах. Я стоял посреди растрескавшегося асфальтового плаца, размеченного полосатыми вешками, а за бетонным забором цвели акации, и дальше, в дрожащем мареве, плавилось приземистое здание с выгоревшей вывеской. Пахло разогретым бензином, полынью и почему-то компотом из черешни.

Краснодар. Автошкола. Начало лета — какого, я понял позже, увидев на стене отрывной календарь: тысяча девятьсот семьдесят восьмой.

Я не стал биться в стену, кричать, щипать себя. Я двадцать лет катаю людей по гоночному кольцу — учу тормозить не тормозом, а головой, реставрирую по вечерам старые «Победы» с их капризными коробками без синхронизаторов. Я устал удивляться железу. И когда сухой жилистый мужик в выцветшей голубой рубахе ткнул в мою сторону планшетом и рявкнул «Курсант, чего встал столбом, к машине!», — я просто пошел к машине.

Грузовик стоял бортовой, зеленый, с деревянной кабиной, обшитой изнутри потрескавшимся дерматином. ГАЗ-53. Руль — как штурвал баркаса, педали расставлены широко, рычаг длинный, ходит с люфтом в ладонь.

— Пал Егорыч, — представился инструктор, не подавая руки. Оглядел меня с ног до головы, задержался на мягких городских ладонях. Хмыкнул. — Ну-с. Еще один. Пальчики пианиста. Ты, друг ситный, баранку-то в руках держал?

— Держал, — сказал я.

— Оно и видно, — он даже не слушал. — Такие у меня по три раза пересдают. С третьего раза, если повезет, трогаешься без рывка. А ты, гляжу, из этих, из конторских. Вам бы бумажки перекладывать.

Мерзкий холодок прошел под ребрами — не от обиды, от другого. От мысли: а вдруг это надолго. Вдруг там, на столе, что-то пошло не так, и обратного отлива не будет. Тогда права мне тут нужны по-настоящему.

Я сел. Вдохнул этот дерматин, эту пыль, эту чужую эпоху.

— Заводи.

Завел. Мотор взял низко, утробно. Я нащупал сцепление — тугое, как ножной насос. Отпустил его так, как отпускают на старой технике: не ногой, а щиколоткой, ловя тот самый миллиметр, где диск только-только берется за корзину. Грузовик тронулся. Ровно. Без клевка, без рывка, без петушиного скока, за который Пал Егорыч уже приготовился меня клевать.

Он замолчал.

Метров сто мы ехали молча. Потом он буркнул:

— Вторую воткни.

Вот тут и была ловушка. Синхронизаторов в этой коробке — кот наплакал, вторая входит с хрустом, если валять дурака. Курсанты скрежетали так, что у Пал Егорыча, по его же словам, «зубы ныли к дождю». Я выжал сцепление, вывел рычаг в нейтраль, отпустил педаль, коротко газанул — обороты подпрыгнули и упали, — и на этом провале, ровно поймав его, вложил рычаг во вторую. Без единого звука.

Двойной выжим. Перегазовка. То, чему меня учил дед на своей полуторке, когда я под стол пешком ходил, и что я потом сотни раз повторял на реставрированных развалюхах.

Пал Егорыч медленно повернул ко мне голову. Лицо у него было такое, будто пес вдруг заговорил.

— Ты где так научился?

— Дед показал, — честно сказал я. И это была чистая правда, только дед этот еще не родился.

Дальше он меня уже не грыз. Не хвалил — не тот человек, — но и не грыз. Мы наматывали круги по плацу, разбирали «змейку», заезд в бокс задним ходом, разворот в три приема. Я старался ошибаться хоть иногда, чтобы не пугать его до конца.

Экзамен назначили через две недели, на площадке у молокозавода. Жара к тому дню устоялась плотная, звенящая; в акациях орали цикады, у ворот бабка торговала черешней из ведра — стакан пять копеек. Курсанты толпились, курили «Приму», вытирали ладони о штаны. Из группы боялись все, но громче всех боялись эстакады.

Эстакада — это горка. Заезжаешь, встаешь на подъеме, а потом трогаешься так, чтобы машина не сползла назад ни на ладонь. На ручнике, на балансе сцепления и газа. Тяжелый грузовик норовит покатиться и придавить того, кто сзади. Двое до меня сползли. Один заглох трижды, вылез весь мокрый, махнул рукой — приду осенью.

Моя очередь.

Я загнал ГАЗ на горку. Затянул ручник до упора. И сделал то, что делал тысячу раз: поднял обороты, поймал момент схватывания сцепления, почувствовал, как машина слегка присела, налегла на тормоз, будто конь перед прыжком, — и в это самое мгновение отпустил ручник. Грузовик пошел вверх. Ни на сантиметр назад.

Пал Егорыч стоял внизу с секундомером в руке. Он ничего не сказал. Только когда я скатился, заглушился и вылез на слабых от жары ногах, он подошел, вытащил из нагрудного кармана мятую пачку «Беломора», протянул мне одну папиросу — не всей группе, мне.

— Куряй.

Я не курю. Но взял. Такое не отвергают.

— Знаешь, — сказал он, глядя куда-то на дрожащий горизонт, где марево лизало тополя, — я тридцать лет за рулем. Войну прошел шофером. Я думал, руками уже никто не умеет. Все нахрапом, все на молодости. А ты — умеешь. Откуда ты такой взялся, конторский?

Я смотрел на белую пыль, на ведро с черешней, на бабку, на бетонный забор, за которым дрожала целая страна, которой для меня уже не существовало и которая сейчас была реальнее операционного стола.

И вдруг понял, что не хочу отлива. Не хочу обратно к фонарю, к простыне, к «сейчас поплывет». Здесь у меня были права, которых я еще не получил, дед, который еще не умер, и старый шофер, впервые протянувший мне папиросу как равному.

— Издалека, Пал Егорыч, — сказал я. — Очень издалека.

Черешня была теплая и сладкая до оскомины. Я стоял, жмурился на солнце и совсем не спешил просыпаться.