Двадцать четвертая кабинка

Колесо было живым. Тимофей знал это наверняка — так знают только те, кто провел рядом с машиной столько лет, что машина успела выучить тебя наизусть, все привычки, все шаги.

Двадцать четыре кабинки. По ночам, когда парк пустел, он нумеровал их про себя, как пастух — овец: первая скрипит на подъеме, седьмая просела, семнадцатая пахнет ржавчиной и почему-то ванилью. Круг — четыре минуты. За смену — сотни кругов. Тимофей их считал. Считать он любил; отец научил его двум вещам — смазывать подшипник и играть в шахматы, а обе эти вещи про то, чтобы считать наперед.

Работал он оператором колеса обозрения в маленьком парке аттракционов на самом краю Битцевского лесопарка — там, где Ясенево упирается в черную стену деревьев, а панельные девятиэтажки светят в лес окнами, как испуганные. Днем — дети, сахарная вата, визг. Ночью — только он, будка, термос с чаем на чабреце, два бутерброда с докторской колбасой и лес. Огромный, старый, дышащий лес, от которого тянуло сыростью и той особой тишиной, что бывает только там, где земля что-то держит в себе.

Осень. Фонари качались. С ипподрома неподалеку доносило запах лошадей.

В будке у Тимофея всегда стояла раскрытая шахматная доска. Отцовская. Он разыгрывал сам с собой этюды, слушал старенький приемник:

«Мое сердце остановилось,
Мое сердце замерло...» —

тянул Александр Васильев, и Тимофею было хорошо. Спокойно.

Человек появился на скамейке около полуночи.

Тимофей не заметил, как он пришел — просто был пустой парк, а потом на скамейке под фонарем сидел мужчина. Немолодой. Опрятный. В сером плаще, кепка, портфель. Лицо доброе, невзрачное — из тех, что забываешь сразу же. Перед ним, прямо на скамейке, стояла шахматная доска.

— Партию? — окликнул он Тимофея. Голос тихий, вежливый. — Скучно одному-то. Я тут собаку выгуливал раньше, в этом лесу. Помер пес. Вот, хожу... поминаю.

Тимофей подошел. Отчего не сыграть.

Играл незнакомец странно — не для победы, а будто заполнял клетки. Двигал фигуру и что-то шептал. Тимофей прислушался.

— ...шестьдесят. Шестьдесят один, — считал тот под нос. — Еще бы три. До полной доски — еще три.

— Чего три? — не понял Тимофей.

Мужчина поднял глаза. И улыбнулся — тепло, по-отечески.

— Клеток, — сказал он. — Знаешь, есть у меня примета. Как заполню все шестьдесят четыре — так и жизнь удалась. Пойдем, сосед, помянем моего Дружка. У меня и стаканчик есть, и место хорошее — там, в овраге, тихо. Как раз под старой ливневкой. Люблю я то место. Многих туда водил.

И тут Тимофей вспомнил.

Он вспомнил, что писали лет двадцать назад — про этот самый лес, про этот овраг, про колодец ливневки, куда. Про человека, который приглашал стариков выпить, помянуть, а потом. Тогда весь район запирал двери. Тогда матери не пускали детей в Битцу. А после все стихло, и Тимофей думал — легенда, страшилка для смены.

Доска была почти полна. Не хватало трех фигур.

— Мне... на колесо, — сказал Тимофей, поднимаясь. Ноги стали чужими. — Смена. Механизм без присмотра нельзя.

— Да брось, — ласково сказал человек и встал тоже. Он оказался неожиданно большим. В одной руке — стакан. В другой — что-то длинное, обмотанное тряпкой. — Одну партию не доиграли. Я не люблю, когда не доигрывают до конца. До полной доски.

Тимофей попятился к будке. Один шаг, второй.

Мужчина шел за ним — не спеша, вперевалку, все с той же доброй улыбкой, и считал:

— Шестьдесят два... Шестьдесят три...

Тимофей рванул к будке, к рубильнику, к телефону, к свету. За спиной скрипела первая кабинка. Приемник в будке все пел:

«Отдышалось немного
И снова пошло...»

Колесо было живым. Только сейчас Тимофей вдруг понял, что и лес — тоже. И что лес голоден.