Дом, который ждал: марсианская хроника, ненаписанная Брэдбери

Ноябрь 2036. Возвращение.

Дом стоял на краю мертвого канала и ждал. Он ждал двадцать шесть лет — терпеливо, как умеют ждать только машины и старые собаки. Когда люди ушли обратно на Землю, к своей войне и своему пеплу, они забыли выключить дом. И дом продолжал жить.

Каждое утро в шесть часов невидимый голос будил пустые комнаты:

— Вставайте, вставайте, семь часов, время вставать!

Никто не вставал. Постели были застелены — ровно, гладко, без единой складки, потому что в них никто не спал уже четверть века. Но дом не знал этого. Дом знал только свое расписание.

В шесть пятнадцать кухня начинала готовить завтрак. Металлические руки выдвигались из стен, разбивали яйца — которых не было, — переворачивали тосты — которых не было, — и раскладывали пустоту по восьми тарелкам. Потом, выждав ровно двадцать минут, руки убирали нетронутый воздух в утилизатор. С тихим вздохом. Или это только казалось, что со вздохом.

Снаружи дул ветер. Марсианский ветер — сухой, тонкий, цвета корицы. Он гонял по дну канала пыль, и пыль шептала что-то на языке, которого уже некому было понять.

А потом пришел человек.

Он пришел пешком, с той стороны холмов, откуда никто не приходит. Высокий, сгорбленный, с лицом, дубленым двумя солнцами — земным и марсианским. Его звали Уильямс, и он был последним. Последним из тех, кто не сел на корабли в тот последний день. Он спрятался. Он не хотел обратно. И вот теперь он шел через мертвую планету и увидел дом, из трубы которого поднимался дымок.

Дым. На Марсе, где двадцать шесть лет ни одна труба не дымила.

Уильямс остановился. В горле у него сделалось сухо — суше марсианской пыли.

— Эй, — позвал он. Голос сорвался, отвык. — Эй! Есть кто?

Дом услышал.

— Добро пожаловать домой, — сказал ласковый женский голос из динамика над дверью. — Ужин подан в столовой.

Дверь отъехала в сторону. Внутри было тепло. Внутри пахло — Господи, пахло жареным мясом, кофе, свежим хлебом; все то, чего Уильямс не нюхал столько лет, что и забыл, как это называется. Он вошел, шатаясь, будто пьяный.

Стол был накрыт на восьмерых. Дымились восемь тарелок. Играла тихая музыка.

— Садитесь, — сказал дом. — Дети скоро придут.

Никакие дети не могли прийти. Уильямс это знал. Дети этого дома двадцать шесть лет назад поднялись по трапу ракеты и улетели к Земле, а Земля к тому времени уже горела; и, может быть, дети сгорели вместе с ней, вместе со всеми, а может, долетели — кто теперь скажет. Дом не знал. Дом ждал их к ужину.

Уильямс сел. Он ел молча, жадно, обжигаясь, и по щекам его текли слезы — первые за много лет, соленые, настоящие, единственно живое в этом доме мертвых.

— Хороший дом, — сказал он с набитым ртом. — Ты хороший дом.

— Спасибо, — отозвались стены. — Мы вас любим.

Он остался. А что было делать? Он спал на застеленной кровати, и дом будил его в семь, и кормил, и рассказывал ему на ночь сказки голосом матери, которой у Уильямса никогда не было. Он старел. Дом не старел. Дом каждое утро восстанавливал сам себя, менял перегоревшие лампы, латал стены, красил облупившийся угол — так что, когда Уильямс однажды не проснулся, дом еще долго этого не замечал.

— Вставайте, вставайте, семь часов!

Молчание.

— Завтрак подан. Тосты остынут.

Молчание.

Дом ждал двадцать минут. Потом убрал завтрак. Потом, выждав положенное, начал снова — как начинал каждое утро прежде, чем пришел человек, и как будет начинать каждое утро после того, как человек ушел.

Потому что дом умел только одно. Он умел ждать.

А за окном, над двумя лунами, вставало холодное марсианское солнце, и красная пыль все шептала и шептала на дне мертвого канала — терпеливо, бесконечно, для того единственного слушателя, что никогда не устанет: для пустого дома, который любит и ждет.