Доктор Сорокин едет на вызов (рассказ в духе Чехова)

Снег шел третьи сутки, и дорога пропала. Доктор Сорокин сидел в санях, укутанный до самого носа в тулуп, и думал о том, что за двадцать два года уездной службы он так и не привык к этой русской зиме — к ее равнодушию, к ее бескрайности, к тому, как она заметает все живое и неживое с одинаковым прилежанием.

Возница, мужик с заиндевелой бородой, молчал. Лошаденка шла шагом, понуро, и колокольчик под дугой уже не звенел, а как-то устало всхлипывал.

— Далеко еще? — спросил доктор.

— Версты три. Може, четыре.

«Може, четыре». За двадцать два года он выучил наизусть это крестьянское «може». В нем помещалась вся Россия — с ее дорогами, которые никуда не ведут, с ее болезнями, которые лечат заговором и баней, с ее терпением, похожим на смерть.

Вызвали к учительнице. Молодая, писали в записке, воспаление легких, третий день жар. Школа в Гнилушках — Сорокин знал ее: холодная изба, одно окно заткнуто подушкой, печь дымит. Он там был прошлой весной, лечил сторожа от рожи.

Приехали затемно.

Изба была маленькая, вросшая в сугроб по самые окна. В окне желтел огонек — слабый, будто и ему было холодно. Доктор вылез из саней, разминая затекшие ноги, и ему вдруг до того не захотелось входить, до того захотелось остаться тут, на морозе, под этим равнодушным, бесконечно сыплющимся снегом, что он даже устыдился.

В сенях пахло мокрым тулупом и мышами.

Учительница лежала на узкой койке у печи. Совсем молоденькая — лет двадцати, не больше. Лицо горело нехорошим румянцем, губы потрескались, и она дышала часто, со свистом, как загнанная птица. Над ней, сгорбившись, сидела старуха сторожиха и держала на ее лбу тряпку.

— Давно ли слегла? — спросил Сорокин, снимая тулуп.

— Да уж четвертый день, батюшка. Все на ногах была, детишек учила, а потом как свалилась. Мы уж и малинкой ее, и салом гусиным грудь терли...

Доктор не слушал. Он приложил трубку к горячей, худенькой спине и слушал другое — то, что говорило ему легкое больной. И легкое говорило нехорошо. Говорило тихо, хрипло, и доктор, слушая, хмурился все больше.

Он выпрямился.

Поздно. Он понял это сразу, по этому свисту, по синеве под ногтями, по тому особенному, нездешнему блеску в глазах. Поздно было уже, может, вчера. А может, в тот день, когда вместо доктора ее лечили гусиным салом. А может, и еще раньше — в тот день, когда ее, девочку с дипломом, послали сюда, в Гнилушки, в холодную избу, учить чужих детей за восемь рублей в месяц.

— Доктор, — вдруг прошептала больная и открыла глаза. Ясные, лихорадочные. — Доктор, я ведь поправлюсь? Мне нельзя... у меня завтра диктант. Дети ждут.

Сорокин смотрел на нее и молчал. В горле стоял ком — большой, глупый, непрофессиональный ком, какого у него не бывало уже лет пятнадцать.

— Поправитесь, — сказал он наконец. — Непременно поправитесь. Только лежите. И никаких диктантов.

Она улыбнулась. И закрыла глаза, успокоенная.

Он просидел у нее до света. Делал, что мог, — а мог он немного. Ставил банки, давал порошки, которым сам не верил. Старуха дремала в углу, свесив голову. За окном все сыпал и сыпал снег, ровный, бесконечный, и в этой его ровности было что-то невыносимое.

Под утро больной стало легче. Это бывает. Это самое обманчивое, что есть в его ремесле, — вот это предрассветное «легче», которому так радуются родные и которого так боятся врачи.

Она умерла в девятом часу. Тихо. Просто перестала дышать — так же естественно, как гаснет лампа, в которой кончилось масло.

Сорокин закрыл ей глаза. Постоял. Потом надел тулуп, вышел в сени, где спал на лавке возница, и растолкал его.

— Поедем.

— А барышня-то как? Полегчало?

Доктор не ответил. Он сел в сани и всю дорогу назад смотрел в белое, пустое поле и думал о том, что завтра в Гнилушках дети придут в школу — и не будет ни учительницы, ни диктанта. И послезавтра придут. И через неделю. А потом привыкнут и перестанут приходить.

Снег наконец перестал. Выглянуло солнце — холодное, тусклое, будто не умытое. И все кругом засверкало такой нестерпимой, такой ненужной теперь белизной, что доктор зажмурился и отвернулся.

«А ведь надо бы в земскую управу написать, — подумал он вяло. — Чтоб печь ей... то есть школе... переложили. Дымит ведь печь-то».

И тут же понял, что не напишет. И от этого ему стало совсем нехорошо.