Десять тысяч, или Как я шагами весь дом обскакал

Часы мне подарила внучка. На день рождения. Круглые, черные, с виду — пуговица от хорошего пальто, а внутри, братцы мои, целая контора.

И контора эта с первого же дня взяла надо мной начальство.

«Дедушка, — сказала внучка, — они считают шаги. Тут вот циферка. Надо, чтобы к вечеру набралось десять тысяч. Это для здоровья, для сосудов». Пощелкала пальцем по стеклышку, чмокнула меня в лысину и убежала. А я остался. Один на один с циферкой.

Первый день я, признаться, отнесся к делу спустя рукава. Дошел до «Магнита», купил кефиру и батон, вернулся. Гляжу — две тысячи триста. И как-то, знаете, обидно стало. Живешь, живешь, ходишь целый день, стараешься — а тебе выкатывают: две тысячи триста. Будто и не человек ты вовсе, а так, недоразумение на двух ногах.

Ну и пошло.

А тут еще внучка меня, дурака, в игру эту втравила. Есть, оказывается, в телефоне список. Соревнование. Кто в нашем доме за неделю больше нашагает. И вижу я в том списке первым — Кузьмина. Того самого Кузьмина из тридцать восьмой, что мне в прошлом году на собрании про мою антенну целую речь сказал, будто я лично весь дом радиоволнами облучаю. Восемьдесят одна тысяча за неделю. И морда, чувствую, у него под этой цифрой довольная.

Вот тут, братцы, во мне что-то и повернулось.

Стал я ходить. По-серьезному, с расчетом. С утра — до рынка и обратно, хотя мне на том рынке и надобности никакой. Днем — вокруг квартала, круг, другой, третий. Соседи стали здороваться с опаской: идет старик по кольцу, лицо каменное, губы шевелятся — считает. Думали, повредился умом. А я не повредился. Я в передовики выбивался.

К четвергу обошел Кузьмина на семьсот шагов. Радость была — как в сорок пятом, честное слово.

А в пятницу он меня перекрыл. На две тысячи. Гляжу в телефон — а он опять первый, и опять у меня перед глазами эта его довольная невидимая морда.

Ну, думаю. Ах так.

И пошел я на хитрость. Заметил: если часы на руке потрясти — они, дуры, шаги-то и накидывают. Сидишь себе в кресле, смотришь про природу, а рукой эдак — трюх-трюх-трюх. И циферка бежит. Совесть, конечно, поначалу поворчала. Да я ей объяснил: Кузьмин, поди, тоже не святым духом восемьдесят тысяч нашагивает. И совесть согласилась. Она у меня покладистая.

К воскресенью я тряс уже двумя руками. Одной чай пью, другой — трюх-трюх. По телевизору футбол — я весь матч, можно сказать, пробежал, не вставая с дивана. Супруга смотрела-смотрела и говорит: «Отец, ты либо иди ложись, либо в поликлинику. Трясет тебя, как холодец».

А мне не до холодца. Я — первый по дому. Девяносто четыре тысячи. Кузьмин отстал и, чувствую, страдает.

И вот тут-то из этой ихней конторы приходит мне бумага. То есть не бумага — на телефон приходит. Мол, поздравляем, вы — самый активный жилец за месяц, приглашаем на встречу «Клуба бодрого долголетия», в среду, в библиотеке, будете делиться секретом здоровья.

Братцы. Делиться секретом.

Я неделю ходил именинником. Костюм погладил. Речь придумал: про свежий воздух, про то, что старость — она в голове, а ноги завсегда молодые, если их не жалеть.

Пришел. Библиотека, стульев рядами, старушки, тренерша в лиловом, все как надо. Посадили меня вперед, как передовика. И тренерша говорит: «А теперь наш чемпион нам прямо сейчас, вживую, покажет — как он это делает. Пройдитесь, голубчик, по залу, а мы на экране поглядим, как циферки бегут».

Встал я. Пошел. От стены до стены. Раз прошел, два. Гляжу на экран — а там ноль. Как стоял ноль, так и стоит. Хожу — ноль. Топочу — ноль.

Тишина.

А тренерша наклонилась к экрану, поправила очки и говорит эдак ласково, на весь зал:

— Голубчик, а часики-то у вас... на какой руке?

На правой, говорю. Всю жизнь на правой.

— А шаги, — говорит, — все девяносто четыре тысячи у вас с левой руки идут. С той, которой вы, видать, приборку делаете. Тряпочкой.

И показывает на экран. А там мелким шрифтом: «второе устройство». И внучкино имя.

Оно, оказывается, братцы, вот как вышло. Внучка, чтоб меня, старого, порадовать да чтоб я в списке не позорился, тихонько прицепила к моим часам свои. Бегает она по утрам, девка молодая, легкая. Вот ее-то легкие ноги весь месяц по дому в чемпионах и ходили. А я — я только тряс. Впустую. Своими девяносто четырьмя тысячами позора.

Вышел я из библиотеки на своих на двоих. Иду домой. Медленно иду, честно. И часы молчат — потому что я их, от греха, в карман сунул.

А Кузьмин мне навстречу. Остановился, поглядел жалостливо и говорит:

— Что, брат, срезали? Ничего. Я в прошлом месяце так же вот. Тоже тряс. Обеими.

И пошли мы с ним рядом. Два жулика. Молча. Не считая шагов.