Дело номер тринадцать

Алиса Веретенникова никогда не проигрывала. Тридцать два года, старший партнёр адвокатского бюро «Веретенников и сыновья», безупречный послужной список — сто двенадцать дел, сто двенадцать оправдательных приговоров. Она верила в закон так, как другие верят в Бога: абсолютно и без оговорок.

Пока однажды вечером секретарь не положил ей на стол папку с именем, от которого у неё похолодели пальцы.

Дело номер тринадцать в этом году. Подсудимый — Матвей Корс. Обвинение: мошенничество в особо крупном размере. И приписка от отца: «Возьмёшь это дело. Он — сын моего старого друга».

Алиса открыла папку и увидела фотографию человека, которого поклялась забыть десять лет назад.

***

Он вошёл в переговорную комнату СИЗО так, словно это был его собственный кабинет. Тюремная форма сидела на нём нелепо — слишком широкая в плечах, слишком короткая в рукавах. Но он нёс себя так, будто на нём был костюм от Brioni.

— Алиса Дмитриевна, — сказал он, и его голос оказался ниже, чем она помнила. Бархатнее. Опаснее. — Вот уж не ожидал.

— Матвей Андреевич. — Она положила папку на стол между ними как щит. — Давайте сразу к делу. Я ваш адвокат, и только адвокат. Никакой истории между нами нет.

Он улыбнулся. Медленно. Одним уголком рта.

— Какой истории? Мы танцевали один раз на выпускном. Десять лет назад. Ты помнишь?

Она помнила. Помнила его руку на своей талии, запах его одеколона — дешёвого, мальчишеского — и то, как он прошептал ей на ухо что-то, от чего у неё подкосились колени. Она помнила, как убежала тогда, потому что Матвей Корс уже в восемнадцать лет был из тех, от кого умные девочки бегут.

— Нет, — солгала она. — Не помню. Расскажите мне о деле.

***

Дело было паутиной. Двенадцать подставных компаний, шесть стран, сто сорок миллионов рублей, исчезнувших как дым. Следствие утверждало, что Матвей Корс был центром схемы — кукловодом, державшим все нити.

Но доказательства были странными. Слишком идеальными. Слишком аккуратно разложенными, словно кто-то специально сервировал стол для обвинения.

Алиса заметила это на третий день работы с документами, в три часа ночи, когда глаза слезились от экрана, а кофе давно остыл.

— Его подставили, — прошептала она в пустой кабинет.

И тут же одёрнула себя. Адвокат не решает, виновен клиент или нет. Адвокат защищает. Точка.

Но червь сомнения уже вгрызся.

***

На четвёртой встрече в СИЗО Матвей сказал:

— Ты не спишь.

Это был не вопрос. Он смотрел на тени под её глазами, на то, как она машинально потирала виски.

— Это не ваше дело, — ответила Алиса.

— Буквально моё, — он кивнул на свои наручники. — Ты работаешь над моим делом ночами. Я вижу по штампам на запросах — три часа, четыре часа ночи. Зачем?

— Потому что я не проигрываю.

— А если я виновен?

Она подняла на него глаза. Он смотрел на неё без улыбки — впервые за все их встречи. И в его взгляде было что-то, от чего ей захотелось одновременно отодвинуться и придвинуться ближе.

— Вы виновны? — спросила она тихо.

— А ты хочешь знать правду? Или хочешь знать то, что поможет выиграть дело?

Между ними повисла тишина. За стеной кто-то кашлял. Лампа мигнула.

— Правду, — сказала Алиса, и сама испугалась того, как это прозвучало. Не как адвокат. Как женщина.

Матвей наклонился ближе. Его запах изменился за десять лет — теперь в нём была сандаловая нота, что-то тёплое и тёмное, и Алиса ненавидела себя за то, что заметила.

— Я не мошенник, Алиса, — сказал он. — Но я не невиновен.

***

Она начала копать. Не как адвокат — как одержимая. Ночами сидела в архивах, тянула ниточки, которые вели всё глубже. Схема была чужой, но Матвей действительно знал о ней. Знал и молчал. Потому что настоящий кукловод — человек, которого он защищал.

Кто?

Он не говорил. На каждой встрече она спрашивала, и на каждой встрече он уходил от ответа с элегантностью фехтовальщика.

— Почему ты молчишь? — однажды она сорвалась, ударив ладонью по столу. — Я могу тебя вытащить, но мне нужно имя!

— Ты перешла на «ты», — заметил он.

Она замерла.

— Это... это от усталости.

— Конечно, — он снова улыбнулся. И протянул руку через стол — медленно, словно приручал дикое животное. Его пальцы коснулись её запястья. Камера в углу потолка мигнула красным.

Алиса не отдёрнула руку.

Его кожа была тёплой. Грубой. Пульс под его пальцами бился ровно, а её собственный — сбивался.

— Я молчу, потому что если назову имя, ты станешь мишенью, — сказал Матвей. — А я этого не переживу.

— Ты меня едва знаешь.

— Я помню тот танец, Алиса. Каждую секунду. Я помню, что ты пахла жасмином и что твоя рука дрожала в моей. И я помню, как ты убежала. Я десять лет пытался понять почему.

— Потому что ты был опасен.

— Был?

— Есть.

Он убрал руку. Но воздух между ними уже горел.

***

На предварительном слушании Алиса выступала блестяще. Разносила доказательства обвинения одно за другим. Судья хмурилась. Прокурор нервничал.

А Алиса чувствовала на себе его взгляд — из клетки подсудимых. Тяжёлый. Неотрывный. Как прикосновение.

После заседания, в коридоре суда, к ней подошёл человек в сером пальто. Лицо обычное, незапоминающееся. Но глаза — ледяные.

— Алиса Дмитриевна, — сказал он негромко. — Вы прекрасный адвокат. Было бы жаль, если бы ваша карьера оборвалась из-за... чрезмерного усердия.

Он ушёл прежде, чем она успела ответить.

Вечером, сидя в пустом кабинете, Алиса смотрела на свои дрожащие руки и понимала: вот оно. Тот, кого защищает Матвей. И этот человек знает о ней.

Телефон зазвонил. Номер не определился.

— Алиса, — голос Матвея, низкий и срочный. — Не ходи завтра в суд.

— Что?

— Откажись от дела. Скажи, что заболела. Что угодно. Только не приходи.

— Матвей, что происходит?

Долгая пауза. Она слышала его дыхание.

— Происходит то, что я был дураком. Думал, смогу защитить всех. Тебя — в первую очередь. Но они играют в другую игру, Алиса.

— Я не отказываюсь от дел.

— Это не дело. Это ловушка. И ты в ней наживка.

— Тогда скажи мне имя. Дай мне оружие.

Снова тишина. Потом — тихо, почти нежно:

— Ты всё ещё пахнешь жасмином?

У неё перехватило горло.

— Матвей...

— Имя услышишь завтра. В суде. Я дам показания. Но после этого... после этого всё изменится. Для нас обоих.

Он повесил трубку.

Алиса сидела в темноте своего кабинета, прижимая телефон к груди. За окном Петербург горел тысячей огней, равнодушный к её сердцу, которое разрывалось между долгом и тем чувством, у которого она до сих пор боялась назвать имя.

Завтра всё изменится.

Она открыла ящик стола и достала старую фотографию — выпускной, десять лет назад. Мальчик с дерзкой улыбкой и девочка с жасмином в волосах. Они стояли так близко, что их тени сливались в одну.

Алиса провела пальцем по его лицу на снимке.

— Ты всегда был опасен, — прошептала она. — Но самое страшное не это. Самое страшное — что мне уже всё равно.