Дама треф, или Как я у гадалки судьбу по частям выкупала

Гадалок я не одобряю. Это вздор, это несерьезно, это, в конце концов, три рубля на ветер. Так я говорила Мусе Затыркиной — твердо говорила, с чувством — ровно до той минуты, пока Муся не сообщила, что мадам Зося нагадала ей жениха. И жених явился. Полковник. С усами.

Против усов, знаете, никакая наука не устоит.

И вот в четверг, отпросившись со службы под тетушкину мигрень (тетушка у меня одна и держится молодцом, но на бумаге хворает исправно), я пошла.

Жила мадам Зося на Мещанской, в третьем этаже, за дверью, обитой черной клеенкой. Пахло у нее воском, кошкой и чем-то еще — сладким, важным, судьбоносным. На комоде сидел кот, толстый, как околоточный, и глядел на меня так, будто уже все про меня знал и не одобрял.

— Садитесь, — сказала мадам Зося. — Три рубля.

Я села. Дала.

Она разложила карты — быстро, привычно, будто сдавала в подкидного, — пожевала губами и объявила:

— Казенный дом. Дальняя дорога. Пустые хлопоты.

Я подождала.

— И все?

— И все.

Ну знаете. За три рубля мне и без карт всякий скажет, что жизнь — пустые хлопоты да казенный дом. Это я и от управдома нашего слышу, притом бесплатно и с матерком.

— Мадам Зося, — говорю я как можно деликатнее, — а нельзя ли... поинтереснее? У Муси Затыркиной был полковник.

Мадам Зося подняла на меня глаз — один, левый; правый она держала прищуренным, для солидности.

— Полковник, — сказала она веско, — это другой расклад. Полковник — это пять рублей.

Логика тут была железная, и я против железа не пошла. Достала еще пятерку.

Она смешала карты и разложила заново — уже медленнее, с уважением к сумме. И сразу все переменилось. Дальняя дорога никуда не делась, но теперь по этой дороге ко мне уже кто-то ехал.

— Мужчина, — сказала мадам Зося. — Военный. При положении.

— С усами? — не выдержала я.

— С усами, — подтвердила она, глядя в карты. — Из южных краев. В сером пальто.

Тут, я вам доложу, во мне что-то дернулось и поплыло. Я уже видела это серое пальто. Я уже знала, что он скажет и как посмотрит.

— А когда? — спрашиваю шепотом.

— Скоро, — говорит. — Только карта тревожная. Вот, глядите: между вами дама. Пиковая. Разлучница.

— Убрать, — говорю. — Уберите ее.

— Даму убрать — рубль.

Я дала рубль. Даму убрали. Дышать стало легче.

Но тут откуда ни возьмись — казенные хлопоты, крестовый интерес, и опять эта дорога, будь она неладна, теперь уже с какой-то бумагой.

— Бумагу тоже уберите, — говорю.

— Бумага — полтинник.

Словом, к концу расклада судьба моя была вычищена, выглажена и отглянцована, как витрина в галантерейном. Ни пиковой дамы, ни бумаги, ни пустых хлопот — одна дальняя дорога, и по ней ко мне едет полковник в сером пальто, с усами, из южных краев. Стоило мне это одиннадцать рублей пятьдесят копеек — то есть ровно все, что я отложила на зимние ботики.

Но что ботики. Ботики — вздор. В серое пальто ботиками не влюбишься.

Вышла я от мадам Зоси на лестницу — а сама уже вся там, в будущем: репетирую, как буду говорить ему «ах, оставьте» и как не сразу подам руку. Голова кружилась. Кот проводил меня взглядом до самой двери, и во взгляде этом, клянусь, было сострадание.

И вот на площадке, у окна, стоит мужчина.

Военный. При положении. С усами. В сером пальто.

Я так и села бы, кабы было куда. Внутри, под самой ложечкой, что-то ухнуло вниз — в те самые ботики, которых уже не было. Он! Из южных краев! Уже едет — да что там едет, уже приехал, уже стоит!

Я набрала воздуху. Я приготовила «ах, оставьте».

А дверь за моей спиной приоткрылась, высунулась мадам Зося и крикнула — буднично, по-домашнему, безо всякой судьбы в голосе:

— Коля! Ты чего на лестнице? Иди уж в кухню, следующая через десять минут придет.

Полковник вздохнул. Поправил усы. И пошел в кухню — ждать, пока по дальней дороге к нему приедет следующая.

Судьба у мадам Зоси была одна на всех.

И у нее были усы.