Дама с собачкой: Московская встреча (Неоконченная глава)

Прошло три года. Гуров постарел, в волосах его прибавилось седины. Но каждый вечер, возвращаясь из банка, он проходил мимо того серого дома в переулке, где жила Анна Сергеевна, и сердце его сжималось от привычной тоски.

Они продолжали встречаться — в той же гостинице, в те же часы. Только вот по-прежнему ли? Иногда Гурову казалось, что что-то изменилось, что-то важное, чего он не мог понять.

В тот декабрьский вечер Москва была завалена снегом. Извозчики увязали на перекрёстках, пешеходы брели по сугробам. Анна Сергеевна опоздала на полчаса. Когда она вошла, он увидел, что она бледна и расстроена.

— Что случилось? — спросил он.

— Муж, — ответила она. — Он... он что-то подозревает.

Гуров похолодел. За три года он привык к этой двойной жизни, научился лгать с лёгкостью. Но где-то в глубине души он всегда знал, что рано или поздно наступит этот момент.

— Что именно он говорит?

— Ничего. В том-то и дело, что ничего. Но смотрит... так смотрит, что мне делается страшно.

Она села на диван и закрыла лицо руками. Гуров сел рядом.

— Аня, — сказал он мягко, — мы должны что-то решить.

— Что? Что мы можем решить? — Она подняла на него глаза, полные слёз. — Развод? Ты готов развестись с женой, бросить детей, потерять службу, положение в обществе? А я? Я готова стать отверженной, той, на которую показывают пальцем?

Гуров молчал. Он знал, что она права. Всё, что она говорила, было правдой — горькой, безысходной правдой.

— И потом, — продолжала она, понизив голос, — ты уверен, что любишь меня? По-настоящему, так, чтобы на всю жизнь? Или это просто... привычка? Игра? Способ бежать от скуки?

Вопрос ударил его как пощёчина. Он хотел возмутиться, сказать, что она несправедлива, что он любит её больше жизни. Но слова застряли в горле, потому что где-то в глубине души шевельнулось сомнение.

Любил ли он её? Или любил само чувство влюблённости, эту сладкую муку, эти тайные встречи?

— Я не знаю, — сказал он наконец, честно. — Я не знаю, Аня.

Она посмотрела на него долгим взглядом. Потом встала.

— Вот видишь, — сказала она тихо. — Вот и ответ.

— Погоди! — Он схватил её за руку. — Не уходи так. Дай мне время. Дай мне подумать.

— Сколько можно думать, Дмитрий Дмитрич? Три года мы думаем. И что? Стало ли что-нибудь яснее?

Гуров отпустил её руку. За окном выла метель, и номер гостиницы вдруг показался ему тюремной камерой.

— Я приду завтра, — сказала Анна Сергеевна. — В то же время. И ты скажешь мне — да или нет. Третьего не дано.

Она ушла, и он остался один. Долго сидел в темноте, глядя на догорающую свечу. Потом оделся и вышел на улицу.

Метель улеглась. Москва лежала под снегом — белая, тихая, незнакомая. Гуров шёл куда глаза глядят, не разбирая дороги. И думал — впервые в жизни думал о себе честно, без прикрас.

Кто он такой? Чиновник средней руки, отец семейства, человек, проживший полжизни в тусклом полусне, в привычной лжи, в комфортабельном самообмане. Женился без любви, служил без призвания, жил без цели. И вдруг — Ялта, море, белый шпиц, серые глаза... Любовь, которой он не ждал, не искал, не заслуживал.

Но была ли это любовь? Или только её призрак?

Он вспомнил их первую встречу — на набережной, в толпе курортников. Вспомнил её смущение, её слёзы после первой близости. Вспомнил свой тогдашний цинизм — он ведь думал, что это обычная интрижка. А потом...

Потом он стал думать о ней постоянно, скучать по ней, ждать встречи. Поехал в её город, искал её по улицам. И нашёл. И понял, что влюблён — по-настоящему, впервые в жизни.

Но достаточно ли этого?

Он остановился у фонаря и закурил. Руки дрожали.

«Надо решить, — думал он. — Сегодня, сейчас. Не откладывая. Иначе я сойду с ума».

Но решить — значит выбрать. А выбрать — значит потерять что-то навсегда. Выбрать Анну — значит потерять детей, положение, привычную жизнь. Выбрать семью — значит потерять единственное настоящее чувство.

И вдруг он понял. Понял с ужасающей ясностью, что не готов ни к тому, ни к другому. Что он — трус. Обыкновенный, жалкий трус, который три года морочит голову женщине, потому что не хватает духу ни уйти, ни остаться.

Он докурил папиросу и бросил её в снег. Потом повернул к дому.

Завтра он скажет ей правду. Скажет, что любит её — да, любит, это не ложь. Но что он слаб, слишком слаб, чтобы изменить свою жизнь. Что он может только одно — продолжать эти встречи, эту ложь, это мучительное счастье. Или — если она не захочет — отпустить её.

Это не решение. Это — поражение. Но другого выхода он не видел.

Дома его ждала жена с упрёками, дети с уроками, привычный хаос семейной жизни. Он отвечал невпопад, думал о своём.

Ночью он не мог заснуть. Лежал и смотрел в потолок. И думал об Анне Сергеевне. О том, как она войдёт завтра в номер, как посмотрит на него своими серыми глазами, как спросит: «Ну?»

И он скажет... что?

Он не знал.

А метель за окном всё выла и выла, заметая Москву снегом, заметая следы, заметая прошлое. И казалось, что нет ни города, ни людей, ни жизни — только эта белая пустота.

Под утро он забылся тяжёлым сном. Ему снилось море — то самое ялтинское море, лазурное, тёплое. И Анна Сергеевна на набережной. Она улыбалась ему и махала рукой. А он бежал к ней, но расстояние между ними не сокращалось. И вдруг она повернулась и ушла, и он закричал — но голоса не было.

Он проснулся. Было раннее утро. Серый московский свет сочился сквозь занавески.

Ещё один день. Ещё одна встреча.

Гуров встал и подошёл к окну. Москва просыпалась, равнодушная к его мукам. И он вдруг подумал: а может, в этом и есть ответ? В том, что жизнь продолжается — несмотря ни на что. В том, что любовь, даже такая — тайная, мучительная, невозможная — всё-таки лучше, чем ничего.

Он не знал, прав ли он. Но впервые за долгое время ему стало легче.