Чужое белье

Прачечная пряталась в подвале, за третьей дверью налево, и пахла всегда одинаково — хлоркой, сыростью и еще чем-то, чему Марина никак не могла подобрать слово. Не плесень. Скорее старая вода. Как в графине, который забыли на подоконнике на все лето.

Переехала она на Васильевский в феврале. После развода — что тут еще скажешь.

Квартира досталась крошечная, зато своя. Две комнаты, потолки под четыре метра, лепнина по карнизу, с которой при каждом хлопке двери сыпалась мелкая белая пудра. Стиралку поставить не вышло: проводка ветхая, электрик поцокал языком, повертел в пальцах оплавленную колодку и сказал — не рискуйте, милая, спалите дом. «А белье внизу стирайте, — подсказала соседка с пятого, Тамара Кирилловна, женщина с лицом строгой библиотекарши. — Прачечная общая. Ключ у дворника. Все туда ходят.»

Все.

Марина потом часто возвращалась к этому слову.

Первый раз ничего странного не случилось. Загрузила простыни, нажала кнопку, посидела на колченогой табуретке под гудение барабана, полистала телефон. Забрала теплое белье, поднялась к себе. Обычный вторник.

А вот на второй раз в корзине оказался лишний носок. Детский. Синий, махровый, с желтым цыпленком на пятке. Марина повертела его в руках — чужой, ясное дело. Кто-то до нее стирал, носок прилип к стенке барабана, она не заметила. Положила на подоконник у входа: пусть хозяин заберет. Так все делают. Есть даже негласное правило — забытое кладут на подоконник.

Через неделю носок все так же лежал на подоконнике. А в ее белье — новая находка. Мужской платок, отглаженный, с вышитыми в уголке инициалами. «П. С.» Синими нитками, аккуратно, крестиком. Старая работа; так теперь не вышивают.

Она разозлилась даже. Соседи совсем обнаглели — суют свое в чужую машину. Хотя постой. Машина-то стояла запертая на ее жетон, и запускала она сама, и загружала сама.

Ерунда, подумала Марина. Прилипло. Между барабаном и резинкой чего только не застревает.

Дальше — больше. Через раз, потом каждый раз. Кухонное полотенце с вышитым петухом. Пожелтевшая наволочка с монограммой. Байковая пеленка — из тех, в какие пеленали еще ее саму; Марина такую последний раз видела году в восемьдесят пятом, у бабушки, в комоде. Вещи были старые. Чистые, выглаженные будто вчера, но старые. И тянуло от них не порошком, а холодным утюгом и чем-то домашним. Хлебом? Нафталином? Она не разобрала.

Тамара Кирилловна, когда Марина заикнулась, посмотрела на нее поверх очков. «Милочка, какие пеленки. В доме, кроме вас, три пенсионерки да я. Дети тут не живут лет двадцать.» И ушла, поджав губы. Будто Марина сказала неприличное.

А в апреле пришла варежка.

Красная. Детская, на резинке, с белым оленем на тыльной стороне ладони — олень бежал, задрав рога, и одна петля белой шерсти у него на боку была спущена, оттого бок казался распоротым. Марина сидела на табуретке и держала варежку двумя пальцами, и подвал вокруг стал очень тихим. Гудения не было — машина давно отработала. Только капало где-то.

Эту варежку связала ей бабушка. В Свердловске. Зимой семьдесят девятого, к Новому году, из шерсти, которую распустили со старого дедова свитера. Марине было семь. Она потеряла одну на катке в парке Маяковского — сняла, чтобы завязать шнурок, положила на скамейку, а обратно уже не нашла. Ревела так, что бабушка потом связала новую, но олень на новой вышел другой, толще, и Марина ее не любила.

Тридцать три года назад. Другой город. Три тысячи километров.

Она сказала себе все, что можно сказать в таких случаях. Что красных варежек с оленями в семидесятые вязала половина страны — по одному журналу, «Работница», схема на развороте. Что память врет, особенно детская, особенно про потери. Что бабушка вязала их десятками — родне, соседям, в детский сад. Что где угодно могла всплыть точно такая же.

Почти помогло.

Не сошлось одно. У ее оленя, у того, потерянного, была спущена петля — ровно одна, на левом боку; бабушка обещала поднять и все не успевала, олень так и бегал с распоротым боком. И вот он, этот бок. Эта самая петля. Марина знала ее, как родинку на собственной руке.

Варежка была теплая. Не влажная после стирки — теплая, изнутри, будто ее только что стянули с руки. А когда Марина, сама не понимая зачем, поднесла ее к лицу, пахло не хлоркой и не сыростью. Пахло мандаринами, которые бабушка чистила ей на кухне под Новый год, откладывая дольки на блюдце с синей каемкой.

Внутри, зацепившись за резинку, лежал один детский волос. Светлый.

Марина в детстве была светленькая. Потом потемнела.

Она поднялась к себе, положила варежку на подоконник в прихожей. Утром варежки не было. И носка с цыпленком на подвальном подоконнике — тоже. И платка «П. С.». Ничего.

Стирать она теперь ездит в прачечную самообслуживания на Среднем проспекте. Далеко, неудобно, зато светло и никто ничего не забывает. А ключ от подвала так и висит у дворника на гвозде. Марина туда больше не ходит.

Хотя иногда, поздно вечером, снизу, из-под пола, слышно, как работает машина. Ровный, домашний гул. Кто-то стирает.

Все туда ходят.