Чучело, или Как я через одно пугало в районную газету попал

Есть люди, братцы мои, которые к воробью относятся спокойно. Сел на грядку — сиди, кланяться никто не обязан. А я не таковский. Я к своему огороду прикипел, можно сказать, всей душой, до самой до боли. И через эту боль прошлым летом на весь район прогремел. Да так, что и сейчас, как возьму в руки газету, — краснею до самых ушей.

Началось с семечек.

Подсолнухи у меня — не подсолнухи, а гвардия. Стоят в рост человека, головы черные, тяжелые; к обеду за солнцем поворачиваются все разом, как по команде, — я иной раз выйду поутру, встану среди них и стою. Молчу. Хорошо. А тут — воробьи. И скворцы следом. И давай эту мою гвардию клевать с тылу, подлецы, пока я сплю.

Пожаловался я соседу. Мишке Кадочникову, через плетень.

— А ты чучело поставь, — говорит. И зевает. — Хотя нынче без толку. Птица пошла грамотная. Она твое чучело насквозь видит и в ус не дует.

Вот тут, братцы, во мне что-то и дернулось. Как струна. «Грамотная»! Это мы еще поглядим, чья птица грамотная.

Сколотил я крестовину. Набил старую рубаху соломой, штаны — тоже, рукава расправил. Вышло... ну, вышло чучело. Стоит раскорякой, руки в стороны, голова — мешок с трухой. Постоял я перед ним. Нет, думаю. Не то. Несолидно. Воробей глянет — и засмеется воробей.

И пошел я в дом.

Достал из сундука костюм. Бостоновый. Сорок восемь рублей, к свадьбе дочери брал, два раза всего и надеван. Нюра, жена, как увидела — так и села на табурет.

— Егор. Ты чучелу — костюм?

— А как же, — говорю спокойно, с достоинством. — На него весь огород смотреть будет. Что ж он у меня, голью перекатной торчать станет?

Надел я на соломенного человека пиджак. Шляпу свою, серую, фетровую. Значок прицепил — «Ударнику», с прошлой еще районной выставки. Отошел, прищурился. И, не поверите, братцы, — защемило. До того ладно стоит! Степенно. Будто не чучело, а бригадир вышел посевы принимать.

Мишка через плетень аж присвистнул:

— Егорыч! Да это ж вылитый ты! Ей-богу. Только этот поумнее глядит.

— Шути, шути, — говорю. — А птицу он мне сбережет.

— Не сбережет. Души в нем нету.

— Чего?

— Души, говорю. Без души и воробей не боится. Он, брат, душу за версту чует.

Поспорили мы с ним до хрипоты. Про душу. У плетня. Два взрослых мужика — про то, есть ли душа у соломы. Клавка, Мишкина, из окна выглянула, покрутила пальцем у виска да и задернула занавеску.

А дальше, братцы, вышло — срам.

Птица моего красавца не испугалась ни на копейку. Воробьи как клевали, так и клюют. А один скворец — тот и вовсе обнаглел: свил себе в рукаве, прямо в пиджачном, гнездо. Живет. Выводок вывел. Я их оттуда — кыш! А они на шляпу. Сидят. Глядят на меня сверху, как на родного.

Мишка ходит довольный:

— Ну что, грамотная птица?

— Это она прощается, — говорю. — Это она от уважения.

А сам чуть не плачу. Такой костюм загубил, и все впустую.

И вот тут-то судьба моя и повернулась.

Приехал из района человек. От газеты «Заря», с фотоаппаратом на пузе. Ходил по дворам — передовые огороды снимать, колхоз к осени отчитываться собрался. Идет мимо, вдоль плетня, глядь — а за плетнем, среди моих подсолнухов в человечий рост, стоит солидный мужчина. В костюме. В шляпе. Со значком. Руки раскинул — будто урожай обнимает, хозяин.

Щелк!

— Товарищ! — кричит. — Фамилия как?

А я в ту минуту, грешным делом, в бане был. В одном исподнем. Высунулся в окошко да как гаркну на весь огород:

— Чугунов!

Он записал, рукой махнул и укатил. А я и значения не придал. Мало ли кто там по дворам шастает.

Через неделю приносят газету.

И — батюшки. На первой полосе, промеж трактора и доярки, — мой красавец. В полный рост, среди подсолнухов, руки раскинул. И подпись: «Знатный огородник товарищ Е. Чугунов любуется плодами своего труда».

А на шляпе — ворона. Черная, здоровенная. Сидит на самой тулье, нахохлилась и глядит в объектив, будто это она тут знатный огородник, а Чугунов так, постоять вышел.

Деревня легла.

Первым прибежал Мишка. Без картуза, задыхается:

— Егорыч!.. Егорыч, ты в газете!.. Только, Егорыч... у тебя ворона на голове!

Сбежались все. Тычут пальцем, ржут, за бока держатся. «Чугунов любуется!» «А чего ж он не кланяется?» «Да он задумавши — про виды на урожай!»

Постоял я. Послушал.

А потом пошел, взял ножницы, вырезал ту карточку аккуратно и вставил в рамку. Под стекло. Повесил промеж буфета и ходиков — на самое видное.

Пущай, думаю. Пущай смеются. Ворона — она ворона и есть, ей завидно. А в газете-то — я. Товарищ Чугунов. В костюме бостоновом, при значке, среди своего урожая. Другой всю жизнь горбатится — и ни в одной газете ни разу. А я — вот он. Пожалуйста.

И знаете, братцы, что чуднее всего? Чучело я то так и не разобрал. Стоит до сих пор. Зимой пиджак, правда, в дом занес — пущай не преет. А его самого, соломенного, — оставил. Родня все-таки. Прославил он меня. Хоть и через ворону.

А Нюре я так и сказал: костюм, мол, не пропал. Костюм, Нюра, в историю попал. Не каждому костюму такая выпадает честь.