Читательское расследование: куда «переехала» рана доктора Ватсона между первой и второй книгой

Есть вещи, которые замечаешь только при перечитывании. Не в первый раз — а на третий, когда уже перестаёшь следить за сюжетом и начинаешь смотреть по сторонам: кто что сказал, где стоял, чем ранен. Вот тут «Этюд в багровых тонах» Конан Дойла и преподносит сюрприз, после которого весь образ доктора Ватсона начинает слегка расплываться.

Итак. Доктор Джон Ватсон, военный хирург, ветеран Афганской кампании. В первом романе — «Этюд в багровых тонах», 1887 год — он сообщает читателю: ранен в плечо. Пуля прошла навылет, задела ключицу, повредила подключичную артерию. Дальше — долгий госпиталь в Пешаваре, брюшной тиф сверху в качестве бонуса, потом Лондон с его сыростью и пустым кошельком, и вот он снимает комнату на Бейкер-стрит вместе с незнакомцем, который нюхает химикаты, уходит на ночь в трущобы и называет это «работой».

Плечо. Это важно. Запомним.

«Знак четырёх» — вторая книга той же серии, 1890 год. Три года спустя в той же вселенной. Ватсон упоминает старую рану — ту, что ноет в сырую погоду. Контекст совершенно недвусмысленный: нога. Не плечо. Что-то скрипит, напоминает об Афганистане, мешает быстро ходить. Потом в нескольких рассказах цикла — снова то же. «Моя старая рана» у Ватсона явно ниже пояса.

Где-то между 1887 и 1890 годами рана переехала. Тихо. Без предупреждения и без хирургического вмешательства.

Литературоведы заметили это быстро — ещё при жизни Конан Дойла. Реакция автора была, скажем честно, безмятежной. Дойл не считал приключения Холмса серьёзной литературой — это были деньги. Хорошие, быстрые, журнальные деньги, которые позволяли ему заниматься «настоящими» проектами: историческими романами, научпопом, исследованиями спиритических явлений. Холмс его раздражал — как навязчивый жилец, от которого не избавиться. В 1893-м он его убил: сбросил в Рейхенбахский водопад вместе с Мориарти и вздохнул с облегчением. Не помогло.

Журнал «Стрэнд» завалили письмами. Читатели скорбели на полном серьёзе — в редакцию приходили люди в траурных повязках, акции журнала упали на бирже, один американец написал Дойлу что-то вроде: «Вы — чудовище». Автор неохотно воскресил сыщика в 1901-м («Собака Баскервилей» — как бы приквел, значит, формально Холмс ещё жив), потом официально объяснил выживание в 1903-м и продолжал писать до 1927-го. Без энтузиазма. И без особого внимания к деталям. На этом фоне рана Ватсона — ну, мелочь; Дойл просто не перечитывал старые книги перед тем, как писать новые.

И вот тут начинается по-настоящему интересная часть.

Читатели взялись за это сами. В 1934 году в Нью-Йорке основали «Нерегулярных с Бейкер-стрит» — клуб любителей, которые занялись тем, что сами назвали «высшей критикой»: анализировать рассказы о Холмсе как реальные исторические документы, притворяясь, будто Конан Дойл — просто литературный агент Ватсона, а не их автор. Полусерьёзный, полушуточный академический аттракцион; существует до сих пор.

Рана Ватсона стала одной из первых тем для разбора. Дороти Л. Сейерс — та самая, автор детективов про лорда Питера Уимзи, дама с оксфордским образованием и острым умом — написала эссе с объяснением: у Ватсона было два ранения. Или пуля прошла через плечо и задела область бедра на выходе. Или две отдельных стычки в разное время. Версия добросовестная. Остроумная. Но — натяжка. И все это понимали.

Рана Ватсона — далеко не единственная странность в серии. У Холмса в разных книгах меняется отношение к музыке: где-то ценит тишину, где-то пилит на скрипке посреди ночи без предупреждения. В «Этюде» Ватсон специально отмечает: Холмс не знает, что Земля вращается вокруг Солнца, — бесполезное знание. В поздних рассказах тот же Холмс спокойно апеллирует к астрономии. Адрес Ватсона гуляет. Миссис Хадсон то появляется, то исчезает. Лондонская топография в нескольких случаях противоречит сама себе.

Конан Дойл писал быстро — четыре повести и пятьдесят шесть рассказов за сорок лет. Это производство, а не богомольный литературный труд. Сбился. Редактор не поймал. Типография напечатала. Вышло, как вышло.

И знаете что? Ему это совершенно не помешало. Шерлок Холмс с переезжающей раной Ватсона, с астрономически невежественным сыщиком, который вдруг оказывается компетентным астрономом, с туманными топографическими ляпами — этот Холмс стал самым знаменитым литературным детективом в истории. «Бейкер-стрит, 221Б» — адрес, которого в викторианском Лондоне не существовало (нумерация была другой), — теперь принимает тысячи туристов ежегодно. Музей работает. Рана давно переехала. Все довольны.

Вывод получается неудобный для тех, кто верит во всесилие редактуры и внутренней логики: великий текст не обязан быть технически безупречным. Конан Дойл был блестящим рассказчиком и рассеянным строителем вселенной — и первое с лихвой перекрывало второе. А доктор Ватсон пусть сам разбирается с анатомией. Он же врач, в конце концов.