Человек из посадки

Лесополосу нельзя читать по учебнику. Ее читают ногами.

Егор ходил по посадкам под Шахтами двадцать с лишним лет и знал их, как свой двор. Где грибница пойдет, где лисья нора, где по весне разольется, где земля от корней твердая, а где — рыхлая, будто копали. Лесник — это не тот, кто сторожит деревья. Это тот, кто замечает, что в лесу не так.

Осенью тут было красиво до рези в глазах. Акация роняла стручки, тополя стояли желтые, паутина висела в воздухе целыми полотнами, ловила низкое солнце. Электрички проходили мимо каждые полчаса — Ростов, Новочеркасск, Лихая, — и после каждой в посадках снова становилось тихо. Настолько тихо, что слышно, как падает лист.

Егор эту тишину любил. Дома его ждала жена Люба, борщ и телевизор, а тут — он сам, обходчицкая сумка через плечо, термос со сладким чаем и старая ковбойка, которую Люба грозилась сжечь. Он ел бутерброды с салом и чесноком, отгонял ос, смотрел, как по проводам скачут сойки.

В те годы по всей области было неспокойно.

Вдоль путей находили людей. Женщин, детей, парнишек. В посадках, недалеко от платформ, но всегда — в стороне, где никто не ходит. Милиция прочесывала лесополосы цепью, ставила засады на станциях, переодевала оперов в путейцев. По райцентру шел шепот: он ездит на электричках. Знакомится на платформах. Тихий, вежливый, интеллигентный. Заговорит — и уведет в посадку, погулять, грибов посмотреть. Уводил многих. Возвращался один.

Егор его встретил в сентябре.

Человек шел по посадке далеко от станции — там, где нормальному пассажиру делать нечего. В сером костюме, в очках, с портфелем. Немолодой, лысоватый, вида самого мирного — бухгалтер, учитель, кто угодно. Увидел Егора, кивнул вежливо.

— Грибы собираю, — сказал, хотя корзины при нем не было. — Люблю тишину.

Егор кивнул в ответ. И запомнил лицо. Работа такая — замечать, что не так. А тут не так было все.

Потом он встречал его еще. И еще. Всегда далеко от платформы. Всегда одного. Один раз — с молодой женщиной; шли, он что-то ей мягко говорил, она смеялась. Егор хотел окликнуть, да постеснялся. Дурак. На другой день на том самом месте трава была примята, а в кустах он нашел женскую перчатку. Одну.

Осень наваливалась. Егор ходил и напевал под нос шевчуковское, тягучее: «Что такое осень — это небо, плачущее небо под ногами». Небо и правда плакало вторую неделю. Он ходил по мокрой листве и все чаще думал: а ведь я его знаю в лицо. Единственный, кто знает. И он это, кажется, тоже понял.

В ту субботу Егор задержался дотемна. Проверял дальний квартал, где после дождя земля осела прямоугольником — свежим, ровным, недобрым. Он стоял над этим прямоугольником с лопаткой, и по спине полз мерзкий холодок под ребрами. Уже смеркалось. Электричка на Лихую прошла, свет от окон качнулся по стволам — и погас.

— Что-то ищете?

Голос из-за спины. Мягкий, вежливый.

Егор обернулся. Человек в очках стоял в трех шагах. Без портфеля. Руки в карманах плаща. И улыбался — доброжелательно, как учитель нерадивому ученику.

— Вы меня давно приметили, — сказал он. — Я заметил, что вы заметили. Нехорошо это. Лишнее.

— Иди своей дорогой, — сказал Егор. Хрипло. Лопатка в руке вдруг стала легкой и бесполезной.

— Так это ж моя дорога и есть. — Человек оглядел посадку почти нежно. — Я тут всех знаю. И меня тут земля знает. — Он сделал шаг. — А тебя, лесник, тут еще не знают. Непорядок.

Вокруг стояли желтые тополя, черные в темноте. Электрички не будет еще двадцать минут. До станции — километр по бурелому. До Любы, до борща, до телевизора — целая жизнь.

Человек вынул руки из карманов.

В одной у него что-то тускло блеснуло.

— Не бойся, — сказал он ласково, тем самым голосом, от которого смеялась женщина в кустах. — Пойдем. Я тебе грибное место покажу. Хорошее место. Тут рядом.

И шагнул к нему по мокрой листве.