Чат, или Как я во дворе честь отмывал

Вот говорят: подпишись, гражданин, на домовой чат — оно и удобно, и по-соседски, и всегда ты в курсе. Врут, братцы мои. Я через этот чат две недели не спал, купил камеру за две тысячи девятьсот и вышел из всей истории главным по двору. Единогласно. Двести голосов против одного. Один — это я и был.

А началось все с фотографии.

Чат у нас называется «Ромашковая, 12 — свои люди». Двести с лишним душ. Зять меня туда весной затащил: «Батя, там объявляют, когда воду горячую отключат». Ну, думаю, дело. Записался. И полгода жил тихо, как мышь под веником: читал про воду, читал, кто нашел варежку, и молчал в тряпочку.

А тут — в среду, с утра — вижу: фотография.

Во весь экран. Простите за подробность — куча. У второго подъезда, аккурат под кустом сирени. А под кучей подпись, и подпись эта, братцы, как гвоздем по стеклу: «Хозяин рыжей собаки в серой кепке, ходит по утрам за кефиром — постыдились бы. Двор не помойка».

Я кефир пью. Каждое утро, в семь, беру в «Пятерочке» бутылочку — врачи велели. Хожу в серой кепке. Кепку эту, между прочим, мне на юбилей подарили, кепка приличная, с пуговкой.

Собаки у меня нет.

Но вы поймите тонкость момента. Собаки нет, а кепка есть. И кефир есть. И утро есть. И вот сижу я, гражданин шестидесяти одного года, ни в чем не повинный, а в груди у меня все дергается, будто это я под тем кустом наследил. Стыд — он, братцы, без разбору цепляется. Ему свой ты, чужой — все едино.

Ну и написал. Сгоряча.

«Уважаемые соседи. Собаки не держу с восемьдесят девятого года, когда померла овчарка Пальма, царствие ей. Прошу необоснованных обвинений в мой адрес не допускать».

Лучше б я молчал.

Потому что через минуту прилетело. Некая Люся из сорок пятой пишет: «А чего вы так занервничали, если не вы?» И смайлик. Такой, знаете, с прищуром. И понеслось. Один пишет — «дыма без огня не бывает». Другой — «я тоже его по утрам вижу, подозрительный». Третья — вовсе про то, что я в прошлом году мусор не в тот бак кинул, и вот, мол, характер весь виден.

За полчаса я из тихого пенсионера сделался главным подозреваемым по двору. Заочно. По одной кепке.

И тут во мне взыграло. Не собака во мне взыграла — совесть. Гордость. Честное имя, которое я, между прочим, шестьдесят лет ношу не хуже той кепки.

«Требую, — пишу, — записи с домофонной камеры. Наука рассудит».

И вот, братцы мои, тут-то меня и засосало.

Администратор — молоденький, Кирилл, из новостройки — запись прислал. Мутную. И я в нее вцепился, как репей в собачий хвост, простите за сравнение. Две ночи не спал. Сидел, глаза в экран, кадр за кадром прокручивал. Кофе остыл. Впрочем, он и горячим был не ахти.

На третью ночь — есть! Вижу: в шесть сорок утра шасть под сирень какая-то рыжая тварь. Без поводка. И я, дурак, обрадовался, как дитя, и пишу в чат ночью: «Установлено! Болонка гражданки из двенадцатой!» А у гражданки той болонка и вправду рыжеватая, Джульеттой звать.

Скандал вышел — на весь дом. Гражданка плакала в голосовом сообщении. Муж ее мне обещал «поговорить по-мужски у лифта». Я камеру купил, свою, за две девятьсот, повесил на балкон — двор караулить. Спал в куртке. Жена крутила пальцем у виска и грозилась уехать к сестре.

А развязка пришла сама. От Кирилла-администратора.

Прислал он новую запись, почетче. И на ней — ясно как божий день — та рыжая тварь оказалась вовсе не Джульеттой. А псом по кличке Рыжик. Крупным. И вел того Рыжика на поводке не кто иной, как сам обличитель — Сан Саныч из третьего подъезда. Тот самый, что первую фотографию и выложил. Своего наследил — на чужую кепку свалил. Чтоб, значит, самому чистеньким остаться.

Вот оно как, братцы. Кто громче всех «двор не помойка» кричит, у того, глядишь, и поводок в руке.

Честь мне вернули. Люся из сорок пятой даже прощения попросила — смайликом, правда, но все же. И на радостях предложила: «А давайте выберем Николая Петровича старшим по чистоте двора! Он у нас глазастый, он проследит».

И проголосовали. Двести голосов — за. Один — против.

Один — это я.

Не помогло.

Так что честь я, братцы мои, отмыл. А заодно, извиняюсь, и весь двор теперь отмываю. Мне про каждую кучу первому в чат пишут — с фотографией, с приветом и надеждой. Камеру не снимаю: пригодилась. Кепку, правда, ношу теперь другую — от греха. А кефир пью по-прежнему. В семь. Только хожу за ним огородами.