Чат, или Как я в родном подъезде преступника ловил

Вот говорят: сосед соседу — друг, товарищ и брат. Врут, братцы мои. Сосед соседу нынче — подписчик. Сидит за стенкой, соли не попросит, а в чате домовом тебя пропишет так, что после три дня по стеночке ходишь, глаз не поднимая.

А завелся у нас этот чат с полгода как. «Наш дом, наш двор» называется. Сто сорок человек, и все, доложу я вам, при деле. Один про парковку пишет, другой про горячую воду, третья котят пристраивает. Гул стоит, как в улье. Я поначалу только читал. Молчал в тряпочку. Оно, знаете, культурнее — слушать.

И вот в среду. С утра.

Выхожу я, значит, мусор вынести. Пакет один, легонький, дело житейское. Подхожу к контейнерам — а там. Батюшки.

Куча. Не куча даже — целый, извиняюсь, курган. Плитка битая, доски какие-то с гвоздями, линолеум скатанный трубой, ведра из-под шпаклевки. Кто-то ремонт свой на весь двор, можно сказать, вывалил. Прямо у баков, где детишки ходят. Безобразие ведь. Форменное.

Ну, во мне и вскипело.

Достаю телефон. Щелкаю раз, щелкаю два — с разных, значит, ракурсов, чтоб доказательно. И пишу в чат: «Уважаемые жильцы! Полюбуйтесь, до чего дошла несознательность. Некий гражданин превратил наш общий двор в свалку. Предлагаю установить виновника и принять меры».

И, знаете, — понеслось.

Чат вспыхнул, как сухая солома от спички. «Позор!» — пишет Марь Иванна с восьмого. «Совсем стыд потеряли!» — вторит ей мужчина под ником Орел-1976. Старшая по дому, Зинаида Петровна, дама серьезная, при должности, выдала целый параграф про административный кодекс и штраф в пять тысяч рублей. А один пенсионер, Гаврилов, тот сразу за камеры взялся: дескать, поднять записи с домофона и найти супостата.

И тут, братцы, во мне что-то и екнуло. Приятное.

Потому как виновника-то предложил искать я. Первый. Фотографию — тоже я. Выходит, я тут вроде как за главного. За следователя. Гляжу — а мне уже лайки сыплются, сердечки эти красненькие, один за другим. И под каждым — будто меня по плечу похлопали: молодец, мол, Сидоров, гражданин с активной позицией.

Окрылило меня, прямо скажу.

Спустился я обратно во двор. Уже не просто так — а при исполнении. Хожу вокруг кургана, как коршун. Присматриваюсь. Следователь. Ищу, значит, улики — потому как без улик нынче никого не изобличишь, это я по телевизору усвоил твердо.

И нашел.

Среди досок торчит коробка. Картонная, большая, из-под какой-то сантехники. А на ней — наклейка. Транспортная, с доставки. И на той наклейке, братцы мои, — адрес. Черным по белому. Дом наш, подъезд наш, и квартира.

Сердце у меня екнуло уже по-другому. Радостно екнуло. Попался, голубчик!

Бегу домой, сажусь за телефон, и пальцы прямо пляшут от нетерпения. Пишу в чат, торжественно, с чувством: «Товарищи! Расследование завершено. Виновник установлен по документам, обнаруженным на месте. Это жилец квартиры номер...»

И тут я остановился.

Потому как номер на наклейке был — тридцать четыре.

А тридцать четыре, братцы мои, — это я.

Сижу. Перечитываю. Три раза перечитал. Все тридцать четыре да тридцать четыре, хоть ты тресни. И телефон вдруг тяжелый сделался, будто кирпич.

Кричу на кухню:

— Маша! У нас коробка была? Из-под смесителя? Большая?

Жена высунулась, спокойная, как удав.

— Была. Так это ж мастера. Что нам ванную в том месяце делали. Я им сказала старье вынести, они и вынесли. К бакам. Куда ж еще.

— Куда еще... — говорю. — Да ты понимаешь, что это наш курган? Наш линолеум? Наши, извиняюсь, ведра?!

— Ну наши, — говорит. — А ты чего кричишь-то?

А я не кричу. Я, братцы, сижу и тихо, как та плитка, в осколки рассыпаюсь.

Потому как в чате уже сто сорок человек ждут. Ждут, когда я назову негодяя. Курсор мигает. Марь Иванна написала: «Ну?! Не томите!» Орел-1976 приложил три восклицательных знака. А Зинаида Петровна — та уже и заявление, чувствую, наполовину составила.

И что мне делать? Себя объявить? При всем честном подъезде? Я же час как герой, гроза свалок, гражданин с позицией. А тут выходит — сам и насвинячил.

Посидел я. Подумал. Минут пять посидел. Или десять.

И написал.

«Товарищи. По уточненным данным наклейка старая, к делу отношения не имеет. Виновник, к сожалению, скрылся бесследно. Предлагаю впредь быть бдительнее и сообща оплатить вывоз».

Вывоз, между прочим, обошелся в три тысячи двести на весь дом. По двадцать три рубля с квартиры. И я, доложу я вам, свои двадцать три рубля внес первым. С готовностью. Даже с каким-то, извиняюсь, наслаждением.

Потому как двадцать три рубля — это, братцы мои, недорого. За то, чтоб остаться в родном подъезде честным человеком и грозой свалок, а не тем самым супостатом из тридцать четвертой, — это, я вам скажу, задаром.

А курган в тот же вечер убрали. И чат меня еще дня три благодарил за бдительность.

Я отвечал скромно. Сердечки ставил.