Чат, или Как я целый месяц чужому дому добро делал

Чат мне завел внук. Как водится — не спросясь.

Приехал я к дочери в город пожить, ногу подлечить, а заодно и за внуком приглядеть — растет балбес без деда, разве это жизнь. Сижу первый вечер на кухне, чай пью. Внук берет мой телефон, тычет в него пальцем — быстро так, ловко, будто горох лущит, — и говорит:

— Все, дед. Теперь ты в чате дома. Тут все соседи. Захочешь чего спросить — пиши.

— Кого спросить-то?

— Дом. Дом весь тут.

И ушел. А дом остался. В телефоне. Полтораста человек, и все чего-то пишут, пишут, будто их за это кормят.

Первую неделю я, признаться, помалкивал. Читал. Оно, знаете, интересно: живешь с людьми под одной крышей, а какие они — не знаешь. А тут — вот они, все как на ладошке. Один жалуется, что на четвертом собака воет. Другая — что кто-то самокаты в подъезде бросает, не пройти. Третий пишет: «Уважаемые, кто оставил пакет с мусором у лифта? Совесть есть?» И понеслось. Двадцать сообщений — про совесть. Про совесть у нас всегда любят.

Люди-то, вижу, хорошие. А непорядок.

И вот однажды пишет женщина: пропал кот. Рыжий, зовут Персик, откликается плохо, потому что дурак. Так и написала — дурак. Вышел, мол, в открытую дверь и сгинул. И плачет — прямо в буквах видно, как плачет.

Меня будто кто под ребра толкнул. Ну как же так. Живая душа пропала, а полтораста человек сидят и лайкают ей грустную рожицу. Толку-то от рожицы.

Оделся я, взял фонарик — и пошел. По подвалам, по кустам, «кис-кис» да «Персик, Персик». Нога ноет, темень, дворник на меня смотрит, как на жулика. А я ищу. И ведь нашел! Не Персика — другого, серого, но тоже чьего-то, орет под машиной. Сфотографировал, написал в чат: так, мол, и так, чей потеряшка?

Что тут началось. «Спасибо, добрый человек!» «Дай Бог здоровья!» «Вот люди еще остались!» Хозяйка серого нашлась через час, прибежала, кота тискает. А меня в чате — на руках носят. «Кто этот дедушка?» «Золотой человек!»

Я, чего греха таить, зарделся. Приятно.

С того и пошло.

Стал я в том чате — фигура. Лавочку у подъезда покрасил — свою краску извел, «Ярославскую», банка триста сорок рублей, — люди ахнули. Субботник затеял, восемь человек вышло, шашлык потом жарили. Бабушке с пятого сумки таскал. Кому кран подкрутить, кому полку прибить — все дед. Меня уж и звать стали ласково: «наш Петрович». А я и не Петрович вовсе, я Егорыч. Но поправлять не стал — раз людям так ложится, пускай.

Месяц я так прожил — как министр. Утром встану, а в телефоне уже: «Доброе утро, Петрович!», «Петрович, а вы не подскажете, где тут газовщика вызвать?» И я подскажу. Я все подскажу. Я в этом доме за месяц узнал больше, чем за жизнь в родной деревне.

А тут дочь зовет:

— Пап, ты бы с соседями-то познакомился. А то живешь — никого не знаешь.

— Как это не знаю, — говорю. — Да меня тут каждая собака знает! Петрович, туда-сюда. Пойдем хоть сейчас, во двор, я тебе всех представлю.

Вышли. Стоят у подъезда две женщины, семечки лузгают. Я к ним — грудь колесом:

— Здравствуйте, соседушки! Как там Персик-то ваш, нашелся?

Молчат. Смотрят, как баран на новые ворота.

— Какой Персик? — говорит одна. — Вы, дедушка, чьи будете?

— Как это чьи. Петрович я. Лавочку красил. Субботник...

— Не было у нас субботника, — говорит вторая. — И лавочка вон облезлая какая, третий год просим.

Я обернулся — а лавочка и вправду облезлая. Не крашена. Стоит, серая, срамная.

Достаю телефон дрожащими руками, тычу — уже сам, без внука научился. Открываю чат. «Наш дом, улица Садовая, 14».

А мы — шестнадцать.

Вот те раз.

Весь месяц, значит, я не тому дому добро делал. Соседнему. Кота ихнего искал, лавочку ихнюю красил, бабушке ихней сумки таскал. А в свой родной дом хоть бы раз заглянул — так его и в глаза не видел, кроме лифта.

Стою посреди двора. Двор чужой. То есть свой. А чужой — там, за забором, где меня любят и ждут.

Внук потом хохотал:

— Дед, так тебя, наверно, при въезде не в тот чат добавили. Их же два, рядом. Хочешь, в наш добавлю?

— Не надо, — говорю. — Я уж лучше в тот вернусь. Меня там, по крайности, знают.

И вернулся. Пишу им: так и так, дорогие мои, вышла промашка, живу-то я в другом доме, в шестнадцатом.

А они мне — знаете что? «Петрович, да какая разница! Приходи на шашлык в субботу».

Вот и весь сказ. Тридцать лет с деревней прожил — половины по имени не помнил. А тут за месяц целый дом породнился. Чужой.

Хотя — какой же он теперь чужой.