Чат, или Как я на весь дом одним пальцем прославился

Вот говорят: домовой чат — это, гражданин, единение и полное тебе торжество соседства над одиночеством. Все жильцы в одной кучке, в телефоне, и живут душа в душу. Врут, братцы мои.

Я через один этот чат сам себя на сто сорок восемь человек размножил, старшую по дому до сердечных капель довел — а под конец в начальники и вышел. Не желамши того нисколько.

А началось, как водится, с внучки.

Пришла, ткнула мне в телефон пальцем и говорит: «Дед, я тебя в дом добавила. Теперь ты в курсе». Я говорю — в каком курсе? А она — во всем. И убежала.

Открыл я. Батюшки. «Наш дом на Липовой, 12». Сто сорок восемь человек. И все чего-то пишут, пишут, будто им платят построчно.

Первые дни я, братцы, только читал. Как в театр ходил, честное слово. Одна пишет — в третьем подъезде опять лифт «поел» и не отдает. Другой отвечает — а вы кнопку до конца дожимайте, барыня. Третья — кто оставил самокат посреди холла, у меня внук об него все коленки. И пошло, и пошло. Сериал. Только бесплатный и про своих.

А заправляла всем этим делом старшая по дому. Тамара Сергеевна. Квартира сорок семь.

Женщина она была — я извиняюсь — с характером. Как что напишет — так с большой буквы и с точкой на конце, будто гвоздь заколачивает. «УВАЖАЕМЫЕ ЖИЛЬЦЫ. Мусор — В КОНТЕЙНЕР. А НЕ РЯДОМ.» И все притихнут, как первоклашки. Власть. Настоящая, без всякого назначения — сама себя назначила и сама же уважала.

Мне это, признаться, покою не давало. Тридцать лет я в диспетчерской отсидел, полгорода по громкой связи строил, а тут сижу в углу чата, как бедный родственник, и одни эти сердечки под чужими объявлениями лепить умею.

Ну и решил я себя показать.

Случай подвернулся. Пишет Тамара Сергеевна: собираем, дескать, по пятьсот рублей на новые вазоны к подъезду, чтоб красота и уют. И реквизиты. А я тем вечером как раз с супругой чай пил и был, прямо скажу, в настроении критическом.

И надумал я супруге в личное окошко черкнуть. По-семейному. Мол, гляди, Валюша: опять эта Тамара наша деньги гребет. В прошлом годе на скамейку собирала — скамейку я до сих пор ищу, как партизана. А теперь вазоны. Командирша нашлась. Ей бы не домом, ей бы вокзалом руководить.

Написал. С душой. С запятыми даже, где надо.

И нажал.

Только, братцы мои, палец у меня уже не тот, что в диспетчерской был. И глаз. Окошек-то на экране много, все на одно лицо, серенькие. Я думал — Валюше. А попал — в дом. В большой. В тот, где сто сорок восемь.

Секунду было тихо.

А потом телефон в руке задрожал, забился, как живой. Дзынь. Дзынь. Дзынь-дзынь-дзынь. Будто я не кнопку нажал, а рубильник на всю подстанцию опустил.

Я похолодел. В груди у меня что-то екнуло и провалилось, вроде как лифт, который «поел». Все, думаю. Опозорился. Теперь мне тут не жить, разве что съезжать по водосточной трубе.

Смотрю в экран, а глаза закрыть боюсь.

И вот тут, братцы, началось непредвиденное.

Пишет квартира двадцать три: «Золотые слова! Скамейку и я искал!» Пишет девятый подъезд: «Вазоны в прошлом квартале уже собирали, кстати. Тамара Сергеевна, где отчет?» Пишет какой-то Кораблев, которого я и в лицо не знаю: «Наконец-то нашелся смелый человек».

Смелый человек — это я, стало быть.

Я сижу, чай стынет. Впрочем, он и горячий был не сахар — жена без заварки экономит. А в телефоне уже целая революция. Один за другим. Про скамейку, про вазоны, про то, как в позапрошлом годе собирали на шлагбаум, а шлагбаум приехал без будки.

Тамара Сергеевна вышла на связь минут через десять. Или через пять. Или через пятнадцать — кто там в такую минуту считает. Вышла и написала, уже без больших букв, тихонько так: «Я старалась для дома. А вы — неблагодарные». И — вышла. Насовсем. Из чата.

А меня той же ночью выбрали. Заочно. Пока я валерьянку капал.

Утром открываю — а я уже «администратор». Корона рядом с фамилией. Сто сорок восемь человек глядят на меня и ждут: командуй, батя.

Вот и вышло, братцы. Хотел жене шепнуть на ушко — а вышло, будто я на площадь с трибуны речь толкнул. И теперь я в этом доме главный. Собираю на вазоны, ищу пропавшую скамейку и каждый вечер пишу большими буквами: «УВАЖАЕМЫЕ ЖИЛЬЦЫ. МУСОР — В КОНТЕЙНЕР.»

И, стыдно сказать, сам себя за это уважаю.