Часы, или Как я сам себе подарок преподнес

Вот говорят: подарок — дело сердечное. От души, дескать, дарят, не для ради корысти. Врут, братцы мои. Подарок — дело хозяйственное. И ежели ты хозяин рачительный, то у тебя один и тот же подарок может годами по гостям гулять, будто чиновник по инстанциям. Я это на собственной, можно сказать, совести проверил. Через одни бронзовые часы с лошадью да три рубля извозчику.

Служу я в конторе счетоводом. Дело тихое, цифирь к цифири, обиды никакой. И вот, извольте, женится у нас младший конторщик Птицын. Мальчонка вертлявый, в галстуке, волос напомажен так, что муха поскользнется. Женится, значит, и всю контору к себе на именины сзывает. То бишь на свадьбу.

А идти без подарка — это, братцы мои, все одно что в баню без мыла прийти. Стыд.

Стал я думать. Думал вечер. Думал два. Денег на подарок отпущено у меня в бюджете — ноль целых. Жалованье вышло, а до аванса еще, как до Луны раком. Супруга моя, Клавдия Петровна, женщина строгая, глянула на меня и говорит:

— А ты, — говорит, — Кузьмич, не мудри. Отдай ты им те часы, что на шкафу пылятся. Все равно стоят без пользы. Показывают без четверти три с тысяча девятьсот двадцать какого-то года.

И ведь права, чертовка. Стояли у меня на шкафу часы. Бронзовые. С лошадью на боку — конь этот копытом бьет, будто на паровоз сердится. Тяжеленные, аж рука отваливается. Откуда взялись — я, признаться, и позабыл начисто. Стояли и стояли. Пыль на них садилась, я ее тряпочкой сгонял, а откуда конь — не помню, хоть режь.

Обрадовался я. Подарок — вот он, готовый, солидный, буржуазный даже, я извиняюсь. Завернул я эту лошадь в газетку «Гудок», перевязал бечевкой, три рубля извозчику отдал — не пешком же этакую тяжесть через весь город переть — и поехал на свадьбу гоголем.

Приезжаю. Народу — тьма. Стол накрыт, гости шумят, невеста краснеет, теща в кружевах сидит, как генерал на параде. Я вошел культурно, поклонился и говорю:

— Дозвольте, — говорю, — молодым от чистого сердца. За долголетие семейного, так сказать, очага.

И ставлю коня на стол. Бух. Аж посуда подпрыгнула.

Ах, братцы, какой пошел шум! Хороший шум, лестный. Все ахают. Теща лорнетку наставила. Птицын руки потирает.

— Бронза! — говорят. — Настоящая! С конем!

Стою я именинником. Грудь колесом. Думаю: вот тебе и ноль целых в бюджете, а вышел я щедрее всех. Сорок лет живешь, а такой минуты, чтоб тебя всем столом хвалили, поди дождись.

И тут теща, старая грымза, — ей бы сидеть да пирог кушать, — переворачивает моего коня кверху брюхом. Разглядеть, значит, клеймо. Хозяйственная старуха.

— А тут, — говорит, — гравировочка. Батюшки. Читай, Володенька, у меня очки не те.

И Птицын, жених, берет часы, щурится и читает вслух, громко, на всю комнату:

— «До-ро-го-му Ивану Кузьмичу... в день двадцатилетия беспорочной службы... от сослуживцев».

Тишина.

Такая тишина настала, братцы мои, что слышно было, как в соседней квартире у кого-то примус вздыхает. Иван Кузьмич — это, между прочим, я. Мне их дарили. Два года назад. За выслугу. Я и позабыл, дурак, а супруга, видать, и не читала никогда, ей бы только со шкафа спихнуть.

Стою красный. Ушам горячо. А Птицын вдруг как хлопнет себя по напомаженной башке:

— Кузьмич! Да я ж за эти часы сам сорок копеек вносил! Мы всей конторой скидывались! Помните, Синицын еще список пускал?

И тут все — как грохнут. Гогочут, за животы держатся, теща лорнеткой машет, невеста платочек кусает. А громче всех — жених. Свой же подарок обратно получил, да еще и приплатил за него когда-то сорок копеек.

Что мне было делать? Хохотать со всеми? Плакать? Я взял да и сказал — тихо, с достоинством:

— Носите, — говорю, — на здоровье. Часы фамильные. По рукам ходят.

И, доложу вам, братцы, домой я ехал уже пешком. Три рубля извозчику я на дорогу туда потратил, а обратно поберег — бюджет есть бюджет. Иду через весь город, ноги гудят, а на душе, знаете, легко. Потому как понял я великую вещь.

Вещь та бессмертная. Часы эти, с конем, никакого хозяина не признают. Погостят у Птицына годик, конь попылится — а там у Птицына кто-нибудь женится, племянник или сват. И поедет мой конь дальше. Копытом бить. По новым столам. И будет он всех нас, скупердяев, переживать.

Одно меня гложет. Ежели он, стервец, круг сделает да ко мне обратно вернется — я ведь опять не вспомню. И опять кому-нибудь подарю. С гордостью.