Браслет, или Как я сорок тысяч шагов на центрифуге прошагала

Браслет мне подарила дочь. На руку. «Мама, — говорит, — он считает, сколько ты за день ходишь. Для сердца полезно». И надела мне на запястье этакую черную пиявочку, тугую, холодную. Я потом три дня боялась, что она мне пульс высосет.

А оказалось — хуже. Она мне честь высосала. И покой. И, между прочим, чуть было не отношения с Зинаидой Львовной, а мы с ней, слава богу, тридцать лет как поругаться не можем — характеры не сходятся ровно настолько, чтоб дружить.

Началось все с чата.

Есть у нас в доме — не в подъездном, а в другом, приличном — кружок. «Бодрые дамы», так и записано, с сердечком. Восемь женщин, все с браслетами, все, как выяснилось, с сердцем. И каждый вечер, ровно в девять, туда падают цифры. Кто сколько нашагал.

Людмила Аркадьевна — двенадцать тысяч. Пишет скромно, будто извиняясь, а сама, я уверена, ликует.

Зинаида Львовна — четырнадцать. И приписка: «Сегодня немного поленилась». Поленилась она. Четырнадцать тысяч. Я в лучшие свои годы столько до сельпо и обратно не наматывала, а тут — поленилась.

А я — три. Три тысячи двести. И то потому, что за хлебом дважды сходила: первый раз забыла кошелек, а второй — что вообще выходила.

Первый вечер я эти свои три тысячи в чат не отправила. Постеснялась. Второй вечер — тоже. А на третий Зинаида Львовна, эта язва в кашемире, пишет при всех: «А что же наша новенькая молчит? Прячется?»

Прячется. Это я-то.

И вот с этого «прячется» все и покатилось под гору. Быстро покатилось, весело — как все дурное в моей жизни.

Сначала я стала ходить. По-настоящему. Надену пальто, платок, выйду во двор и хожу вокруг детской площадки, будто маятник, туда-сюда, туда-сюда. Мамаши с колясками на меня косятся. Один мальчик спросил, не потеряла ли я чего. «Здоровье ищу», — сказала я ему честно. Он не поверил и правильно сделал.

Набрала за вечер восемь тысяч. Ноги отнялись. Колено, которое у меня заместо барометра, объявило дождь на неделю вперед. А в чате — овации. Сердечки, ладошки, «умница».

Сладко.

Братцы мои, до чего же сладко, когда восемь чужих женщин тебе хлопают за то, что ты полдня протопталась вокруг песочницы, как лошадь на привязи.

Но восемь — это не четырнадцать. И тут во мне проснулась не то чтобы хитрость... нет. Скажем прямо: жадность до чужих ладошек. Самая, я вам доложу, унизительная из всех жадностей.

Первым делом я привязала браслет к внуку. Он у дочери мальчик подвижный, носится как оглашенный. Нацепила ему на щиколотку, будто кольцо перелетной птице, и отпустила гулять. К вечеру — девятнадцать тысяч и разбитая ваза у соседей снизу. Вазу я оплатила. Девятнадцать тысяч отправила в чат. «Ого!» — написала Людмила Аркадьевна. Это «ого» я потом три дня в сердце носила, как медаль.

Потом был кот. Кот шагал мало и с презрением.

Потом — качели во дворе, я к ним браслет веревочкой примотала и качала полчаса, пока дворник не поинтересовался, что это я делаю. «Внука жду», — сказала я. Внук в это время был в школе. Дворник посмотрел на пустые качели, на меня, и ничего не сказал. Хороший человек. Деликатный.

А вершина, братцы, вершина инженерной мысли пришла ко мне в ванной.

Стиральная машина. «Отжим». Тысяча четыреста оборотов в минуту.

Я примотала браслет к дверце изолентой, включила самую свирепую программу — которая для пуховиков — и села пить чай. Машина рычала, тряслась, ползла по кафелю на меня, как танк. А черная пиявочка на дверце считала. Считала, родимая, не покладая рук.

К девяти вечера у меня было сорок одна тысяча триста шагов.

Сорок одна тысяча.

Я отправила эту цифру в чат и выключила телефон, чтобы не видеть, как рушится мир. А наутро включила — и мир не рухнул. Мир аплодировал стоя.

«Невероятно!» — Зинаида Львовна.

«Вот это характер!» — Людмила Аркадьевна.

«Дамы, я предлагаю избрать нашего чемпиона старшей», — а это уж сама Тамара Ивановна, которая у нас в кружке заместо генерала.

И избрали. Единогласно. Меня. Старшей «Бодрых дам».

А у старшей, оказывается, одна обязанность. Каждое воскресенье, в восемь утра, она ведет весь кружок на прогулку. Пешком. Через парк, вокруг пруда, до старой водокачки и обратно. Шесть километров. Живая, между прочим, водокачка, не машина.

И вот иду я. Впереди — потому что старшая. За мной — семь бодрых дам, все четырнадцать тысяч в глазах. Зинаида Львовна дышит ровно и рассказывает про внучкину свадьбу. Людмила Аркадьевна идет и не потеет, стерва.

А я плетусь, и колено мое воет, и в груди у меня что-то ходит ходуном — не сердце, нет, а совесть, должно быть; я ее раньше в этом месте не держала.

На третьем километре я села на лавочку. Дамы обернулись — с уважением. Решили, чемпион отдыхает перед рывком.

А я сидела и думала одну простую вещь.

Что стиральная моя машина за один отжим проходит больше, чем я за всю бодрую свою жизнь. И честь у нее, выходит, крепче моей. И сердце — то самое, ради которого все, — тоже, пожалуй, здоровее.

В понедельник я браслет сняла. Положила в шкатулку, где раньше жили бусы. Дочери сказала — натирает.

А в чат написала правду. Всю. Про кота, про качели, про пуховиковый режим на тысячу четыреста оборотов.

Знаете, что они мне ответили? Зинаида Львовна — первая. «Милочка, — пишет, — да у меня собака второй год за меня ходит. Овчарка. Тоже устала». И сердечко.

Так что мы теперь опять дружим. Восемь женщин и, если считать по совести, три собаки, один кот, качели и моя стиральная машина. Самый, между нами, бодрый член кружка.

Ее бы в старшие. Она хоть не садится на лавочку.