Барометр, или Как я в пророки записался

Купил я, братцы мои, барометр.

Не то чтоб позарез он мне сдался. Прожил я до этого сорок с лишком лет без всякого барометра — и, доложу вам, недурно прожил. В окошко глянул: тучи — бери зонт. Небо голубенькое — не бери. Наука дедовская, простая, а осечек почти не давала.

А тут попутало.

Иду мимо комиссионного на Садовой, а в витрине она. Круглая, в дубовой оправе, под стеклом стрелка и золотые буковки полукругом: «Сушь», «Ясно», «Перемѣнно», «Дождь», «Буря». Внизу циферка на бумажке: четыре рубля восемьдесят. По случаю. Вдова какого-то капитана сдала за ненадобностью — так приказчик шепнул, будто по секрету, хотя он это, я думаю, каждому шептал.

Стою. Гляжу. И до того мне, братцы, захотелось эту штуку домой, что аж под ложечкой засосало.

Купил.

Принес в квартиру нашу — а квартира у нас, надо сказать, на шесть семей, коридор длинный, как кишка, и в коридоре том вечно кто-нибудь да толчется. Повесил я барометр на видном месте, между вешалкой и Марьи Степановны велосипедом. Гвоздик вбил, протер стеклышко рукавом. Красота.

И тут началось.

Первым подошел Гусев, слесарь. Постучал ногтем по стеклу — все по стеклу стучат, это уж закон природы — и спрашивает: «Ну чего кажет?» А стрелка возьми да встань на «Ясно». Я и говорю солидно, будто всю жизнь при барометрах состоял: «Завтра, Гусев, ведро. Можешь белье вешать смело».

И что вы думаете? Назавтра — ведро. Солнышко. Гусев белье повесил, высохло.

С того дня, братцы мои, стал я в квартире человеком. Уважаемым. Идут ко мне, как в справочное бюро: «Иван Кузьмич, а в воскресенье как?», «Иван Кузьмич, зонт брать?», «Иван Кузьмич, а картошку копать погодить или нет?». И я всем отвечаю. Важно, не спеша, с рассуждением. Постучу по стеклышку, брови сдвину — и выдам.

Иной раз, признаться, и мимо попадал. Скажу «Ясно», а с неба льет. Так я не терялся. «Это, — говорю, — местное. Циклон боковой зашел, барометр его прозевать не мог, значит, вы сами неправильно из дому вышли». И верили. Верили, братцы! Потому как у меня — прибор, а у них что? Одно окошко да ревматизм в коленке.

Возгордился я. Не скрою.

А тут подоспела у нас в конторе маевка. За город, на реку, всем отделом — с самоварами, с гармошкой, с холодцом в бидоне. И назначили меня, как человека при барометре, за погоду отвечать. Главным, так сказать, метеорологом всего нашего финотдела.

Пришел я домой, встал перед прибором, как полководец перед картой. Постучал. Стрелка — на «Сушь». На самой, извиняюсь, «Суши», дальше некуда. Я аж крякнул от удовольствия.

«Товарищи, — доложил я наутро в конторе, — гуляем. Барометр показывает великую сушь. Такой суши, — говорю, — при царе Горохе не бывало. Берите что полегче, ни одна капля не капнет, головой ручаюсь».

И поехали.

Ох, братцы.

Дождь начался ровно в тот миг, как мы расстелили скатерть. Не дождь — потоп, всемирный, ноев. Холодец поплыл, гармонь захлебнулась, бухгалтерша Зоечка в новеньких туфельках по колено в глине встала и на меня так поглядела, что я эти туфельки до сих пор во сне вижу. Бежали мы к станции версту, я — впереди всех, потому как совесть, она подгоняет лучше всякого циклона.

Вернулся домой мокрый, злой, синий. Подхожу к барометру — рассчитаться. А ну как, думаю, я его сейчас с гвоздя сниму да об колено.

Стучу. Стрелка на «Суши» стоит. Стоит, стерва, и не шелохнется.

Тут выходит из своей комнаты Марья Степановна — та, с велосипедом, — вытирает руки о фартук и говорит: «Иван Кузьмич, а вы который пальчик глядите-то?»

«Как, — говорю, — который? Стрелку и гляжу».

«Так их же две, — говорит. — Одна железная, живая, — она сама ходит, погоду кажет. А другая, золоченая, — та накладная, для памяти. Ее пальчиком с обратной стороны крутят, где колесико. Вы, батюшка, свою же золоченую всю неделю и читали. Куда сами поставили, туда она и кажет».

Тишина.

Гляжу — а под золотой стрелкой, той, что я неделю за пророчицу держал, и вправду вторая прячется, тонюсенькая, черная. И стоит эта черная, честная стрелка на самой что ни на есть «Буре». И всю, стало быть, неделю на «Буре» простояла, пока я по «Суши» честной народ морочил.

Вот и весь барометр.

Снял я его с гвоздя тихонько, без злобы уже, и убрал в комод, под простыни. Пущай там сушь показывает, кому охота. А в контору я теперь, как прежде, в окошко гляжу. Тучи — беру зонт. Ясно — не беру.

И, доложу вам, братцы: осечек почти не бывает.