Барометр, или Как Прокоп Нилыч погоду на себя взял

Барометр Прокопу Нилычу достался не то чтобы даром, а по случаю.

Ездил он в район за рубероидом, рубероида не завезли, а барометр — вот он, на прилавке в сельпо, круглый, как блюдце, под стеклом стрелочка и слова хорошие: «сушь», «дождь», «буря». Четыре рубля двадцать. Прокоп рубероид упустил, а стихию — купил.

Домой вез за пазухой, как яйцо.

Нюра, жена, только руками всплеснула. Крыша, говорит, третий год течет, а ты часы какие-то приволок. Это, Нюра, не часы, отвечал Прокоп с достоинством, и вешал прибор на гвоздь промеж ходиками и портретом покойного тестя. Это, Нюра, наука. Отныне я про завтрашний день знать буду наперед всей деревни.

И знал. Или думал, что знал — тут, братцы, разница тонкая, не всякий разглядит.

Постучит утром пальцем по стеклу — стрелочка дрогнет. «Ясно с переменной», — объявит Прокоп и выйдет на крыльцо хозяином неба. Мужики к нему потянулись. Идешь мимо — окликнешь: «Нилыч, косить-то завтра?» А он, не оборачиваясь, важно: «Погоди рвать. Давление падает». И ведь угадывал через раз, а через раз, известно, и слепая курица зерно клюет.

Одна тетка Матрена не покорилась.

Была у нее своя наука — колено. Правое. Заломит с вечера — быть дождю, хоть ты тресни, хоть весь райцентр ей поперек скажи. Шестьдесят лет тем коленом жила, погоду им мерила вернее иного календаря, и на прокопов кругляш глядела с презрением, как справный конь на новые вожжи.

— Тьфу на твое блюдце, — говорила. — Оно у тебя жестяное, ему что дождь, что ведро — все одно висеть.

— Темная ты, Матрена, — отвечал Прокоп ласково, но свысока. — Наука, она коленкой не меряется. Наука она под стеклом сидит.

На том бы и разойтись двум ученым. Да подкатил сенокос.

А сенокос в Ключах — это, я вам скажу, не шутка. Это когда все село в один кулак, и председатель Кузьмин ходит по дворам, как перед боем. Трава встала — по пояс, густая, сочная, аж звенит. Упустишь ведро дней — сгниет на корню, скотина зимой на тебя же и посмотрит с укором.

Вот Кузьмин и пришел. К Прокопу. Не к радио — радио далеко, в ящике, а Прокоп — вот он, свой, со стеклом.

— Ну, Нилыч. Как оно? Пущать косилки али обождать?

Прокоп подошел к барометру не спеша. Так хирург, надо думать, подходит к столу. Постучал раз. Постучал два. Стрелка стояла твердо на «сушь» — как влитая, как памятник самой себе.

— Пущай, Кузьмин. Три дня ведра тебе гарантирую. Хоть на бумаге пиши.

Тут в сенцах и объявилась Матрена — принесло ее, будто чуяла.

— Не пущай, Кузьмич! — крикнула от порога. — Ломит! С ночи ломит, спасу нет! К большой воде колено!

В избе стало тихо. Двое их стояло друг против дружки — колено против прибора, старая правда против новой. И Кузьмин посередке, как между двух огней.

— Ты, Матрена, свою кость дома лечи, — не выдержал Прокоп. — А тут дело государственное. Что мне, всю уборочную под твою коленку подводить?

Посмеялся народ. И — послушали Прокопа. Оно всегда так: за тем идут, кто громче да с прибором.

Косили весь день. Красиво косили, азартно. Трава ложилась валами, пахло так, что хоть ложкой ешь. К вечеру полсела было в скошенном, лежит оно, зеленое, доходит.

А ночью небо возьми да и разверзнись.

Лило двое суток. Не дождь — потоп, светопреставление. Сено то, что не в стогах, а в валах лежало, разбухло, почернело, поплыло по низине бурой кашей. Скотине на смех. Зиме на радость.

Кузьмин ходил черный. Мужики на Прокопа не глядели — а это, братцы, хуже всякой брани.

Сам Прокоп заперся в избе и — судил барометр.

Снял с гвоздя. Поставил на стол под лампу. Глядит на него, как на обманщика, как на кума, что взаймы взял да запил. Стрелка — на «сушь». И под ливень стояла на «сушь», и посейчас стоит. Не дрогнула, подлая, ни разу.

— Ах ты ж, — сказал Прокоп. И полез отверткой под стекло.

А там — вот она, вся наука. Промеж стрелки и циферблата, аккурат под острием, засохла муха. Влезла когда-то, дура, погреться в жестяное тепло, да там и преставилась, и держала стрелку на «сушь» мертвой своей лапкой — крепче, чем иной начальник печать держит.

Прокоп сел на лавку. Долго сидел.

Потом взял ту муху на спичку, вынес на крыльцо и стряхнул в мокрую траву — без слова, будто хоронил кого. Барометр повесил обратно на гвоздь, но стеклом к стенке. Лицом в угол. Как проштрафившегося.

А наутро, чуть развиднелось, пошел Прокоп Нилыч через все село к матрениному плетню. Постоял, покашлял в кулак. Гордость, она, знаете, дорого сходит — а сходить ей все одно надо.

— Матрена... — говорит. — Ты вот что. Колено твое нынче как? Ломит али отпустило?

Матрена на грядке разогнулась. Поглядела на него долго, без злорадства даже — так, с высоты своих шестидесяти зим.

— Отпустило, Прокоп. К ведру.

— Ну и слава богу, — вздохнул Прокоп. — Ты мне, Матрена, сделай милость. Ты мне теперь про него, про колено-то, поутру докладай. А я мужикам передавать буду. У тебя — прибор, у меня — голос. Оно вдвоем-то надежнее.

Так и повелось в Ключах. Погоду с той поры заказывало матренино колено, а объявлял ее Прокоп Нилыч — важно, с крыльца, как встарь.

Барометр же так и висел в углу лицом к стенке. Для авторитету. Все ж таки — наука.