Баллы, или Как я через казенное спасибо в разор вошел

Вот говорят: банк тебе спасибо говорит — это, гражданин, вежливость и полная тебе выгода. Живешь, тратишь копейку, а тебе за нее еще и приплачивают. Врут, братцы мои. Я через это самое банковское «спасибо» кладовку гречкой завалил, с зятем разругался и под конец сам себе триста рублей должен остался. Хотя, казалось бы, копил.

А началось все с зятя. Зять у меня — человек хваткий, все-то он считает, все-то у него в телефоне мигает и складывается. Пришел в воскресенье на пироги, поел, откинулся и говорит:

— Пал Сергеич, а вы что же, кэшбэк не собираете?

Я прожевал. Помолчал. Слово незнакомое, а показать этого нельзя — зять все-таки, зауважает-разуважает.

— Собираю, — говорю, — помаленьку.

— Врете вы, — говорит зять ласково, — дайте телефон.

И полез. Потыкал, повертел, и вот уже на экране у меня какая-то полоска, а над полоской — цифирка. Баллы. И слово золотыми буквами: «Спасибо». Как в театре занавес.

— Вот, — говорит. — Теперь за каждую покупку вам процент капает. Аптеки — пять процентов. Продукты — три. Живите и радуйтесь.

Жить и радоваться.

Это он зря сказал. Потому как я, братцы, человек обстоятельный, и ежели мне где процент положен — я его добуду. Хоть из-под земли.

Пошел я назавтра в магазин. Стою у полок — а в голове не колбаса, не хлеб, а проценты. Гречка — бакалея, значит, пять. Взял мешок. Потом еще мешок — а чего, не пропадет, крупа не молоко. Соль — три процента. Сахар — три. Спички — а спичкам-то сколько? Стою, соображаю. Позади уже покашливают, а мне не до них: я, можно сказать, при исполнении.

Домой пришел — жена в дверях руками всплеснула:

— Ты чего это, Сергеич, лабаз открываешь?

— Молчи, — говорю, — женщина. Это не гречка. Это капитал.

И пошло. Через неделю банк мне пишет: «Повышенный кэшбэк на аптеки — семь процентов!» Семь! Я аж привстал. Побежал в аптеку. А чего покупать-то — здоровый ведь, тьфу-тьфу. Ну взял пустырника. Взял пластырь. Взял какие-то капли для глаз, которые не капал сроду. Провизорша смотрит с уважением: солидный, мол, старик, серьезно к здоровью относится. А я — к процентам. Семь же.

Дальше — больше. Пишет банк: «Заправки — десять процентов!» А у меня, братцы, машины отродясь не было. И вот я — святой истинный крест — стоял на заправке и думал, чего бы мне такого там купить. Купил стеклоомывайку. Две канистры. Стоят теперь в кладовке рядом с гречкой, глядят друг на дружку и, поди, дивятся: как нас, дескать, свело.

Жена перестала со мной разговаривать. Зять, наоборот, гордился:

— Видите, Пал Сергеич? Уже четыре тыщи баллов накопили. Это ж холодильник новый!

Холодильник. Вот тут меня и повело окончательно.

Стал я по ночам не спать. Лежу, а в темноте цифирка золотая мигает. Четыре тыщи. Четыре тыщи двести. Считаю в уме, чего еще прикупить, чтоб до пяти догнать. Жена рядом дышит, а я — при капитале. Скупой, можно сказать, рыцарь. Только рыцарь над сундуком чах, а я над мешком гречки.

И вот настал день. Пошел я в большой магазин — за холодильником. Иду гоголем. В кармане телефон, а в телефоне — состояние. Присмотрел агрегат. Белый, двухдверный, семнадцать тыщ. Подхожу к кассе, грудь колесом:

— Баллами, — говорю, — платить буду. Спасибами.

Кассирша — девочка молоденькая, ноготки длинные — потыкала.

— Списать можно, — говорит, — не больше тридцати процентов от чека. И не больше трехсот рублей за покупку. Акция такая.

Я стою. Улыбка на лице еще держится, а внутри уже все осыпалось, как штукатурка.

— То есть, — говорю тихо, — из моих четырех тыщ вы мне… сколько спишете?

— Триста, — говорит. — Триста рублей, дедушка. Остальное деньгами.

Триста. Из четырех тыщ. За которые я полгода горбатился, кладовку гречкой завалил да стеклоомывайкой, которую и вылить-то некуда.

— А остальные три семьсот?

— А остальные, — говорит девочка и заглядывает в экран, — у вас, дедушка, послезавтра сгорают. Год кончается. Вы их за этот месяц не активировали.

Сгорают.

Сел я, братцы, на белый этот холодильник, который так и не купил, и сижу. И понял я тогда одну вещь, простую, а до седых волос не доходившую. Спасибо-то, оно ведь тоже с сроком годности. Как молоко. Постоит — и скиснет.

Домой шел пешком. Гречку жена соседям раздала — той, что помоложе, и той, что с собакой. Стеклоомывайку зять забрал, у него как раз машина. А триста рублей я в тот же вечер спустил — купил жене коробку конфет. Дорогих. Без всякого процента.

Она взяла, повертела, посмотрела на меня долго.

— Что ж ты, — говорит, — старый дурак. Полгода на процентах экономил, а тут за так триста выложил.

— А затем, — говорю, — что за это спасибо, Маруся, мне никакой банк не начислит. А оно, глядишь, и не сгорит.

Вот и весь мой капитал.