Балкон над Курой

В Тбилиси есть балконы, которые старше своих хозяев. Резные, кривые, облупленные, они висят над улицами Старого города, как выцветшие кружева, и каждый помнит больше, чем когда-либо расскажет.

Я снял квартиру с таким балконом. В Абанотубани, у серных бань, где из-под земли идет теплый пар и вся улочка пахнет серой, мокрым камнем и жареным хлебом. Кура течет внизу — мутная, быстрая, вечная. Через переулок — крепость Нарикала на скале, подсвеченная снизу так, что кажется, будто она горит холодным огнем.

Балкон соседнего дома почти касался моего. Метра полтора, не больше. Между ними можно было передать чашку кофе, не вставая со стула. Так тут строили — тесно, по-родственному, чтобы соседи жили одной жизнью, хотели они того или нет.

В первую ночь я вышел покурить.

Она уже была там.

Женщина. Лет тридцати, может, чуть больше. Темные волосы, распущенные, тяжелые. Она сидела на своем балконе, поджав ноги, с бокалом чего-то темного, и смотрела не на реку, не на крепость — на меня. Прямо на меня, будто ждала.

— Ты опять опоздал, — сказала она.

По-русски. Спокойно. Без вопроса.

Я оглянулся. Никого. Улочка пуста, только кот пробежал по гребню стены — рыжий, тощий, деловой.

— Простите?

— Я говорю: опять опоздал. — Она отпила из бокала. — Впрочем, ты всегда опаздывал. Это в тебе постоянно.

— Мы знакомы?

Она засмеялась. Тихо, горлом, и от этого смеха у меня по спине прошел теплый ток — как будто кто-то провел пальцем вдоль позвоночника.

— Как тебя зовут в этот раз? — спросила она.

В этот раз. Не «как тебя зовут». В этот раз.

— Дмитрий, — сказал я зачем-то. Хотя мог соврать. Не соврал.

— Дмитрий, — повторила она, будто пробуя слово на вес. — Ну, пусть. Меня — Тамрико. В этот раз.

Надо было уйти. Нормальный человек ушел бы. Пожелал бы странной соседке доброй ночи и закрыл балконную дверь. Я остался.

— Что значит — в этот раз?

Она поставила бокал на перила. Наклонилась вперед — темные волосы упали через плечо.

— Ты не помнишь. Ты никогда не помнишь сразу. Тебе нужно время. — Она смотрела мне в глаза без всякого смущения, так смотрят на очень старых, очень близких. — А я помню все. Это мое проклятие и мой подарок. Мы с тобой встречаемся не первый раз, Дмитрий. И не второй.

— Это бред, — сказал я. Но голос вышел не мой — сиплый.

— Конечно, бред. — Она пожала плечами. — Иди спать. Утром решишь, что тебе приснилась сумасшедшая с балкона.

Я пошел спать.

Мне приснился караван-сарай. Пыль, верблюды, крики торговцев на языке, которого я не знаю наяву. И женщина под покрывалом, у которой были ее глаза. Мы прощались. Я уходил с караваном, а она стояла в воротах, и я обещал вернуться до холодов — и не вернулся. Не помню почему. Помню только, что не вернулся, и это «не вернулся» жгло меня во сне, как уголь под кожей.

Я проснулся на рассвете. Мокрый. С сердцем, колотящимся о ребра.

Вышел на балкон.

Она была там. Как будто и не уходила. Утренний Тбилиси лежал внизу в мягком дыму — над банями курился пар, где-то звонили к службе, пекарь в подвале уже стучал заслонкой печи, и запах горячего лаваша поднимался вверх, к нашим балконам.

— Ну? — сказала Тамрико. Не оборачиваясь.

— Караван, — выдавил я. — Ворота. Я не вернулся.

Она прикрыла глаза. И я увидел, как что-то в ее лице разжалось — какая-то пружина, которую она держала натянутой то ли годы, то ли века.

— Значит, вспоминаешь, — сказала она тихо. — В прошлый раз тебе понадобилась неделя.

— А сколько раз было всего?

— Не считала. — Она наконец повернулась. — Бухар́а. Персия. Тифлис при царе. Где-то — я была мужчиной, где-то — ты. Однажды мы были братом и сестрой, представляешь? Это была плохая жизнь. — Она усмехнулась, но глаза остались невеселыми. — Мы всегда находим друг друга, Дмитрий. И всегда что-то мешает. Война. Море. Чужой муж. Твое вечное «не успел».

Я смотрел на нее через полтора метра тбилисского утреннего воздуха и понимал страшную вещь: я ей верю. Всем нутром, помимо разума, помимо диплома и здравого смысла — верю.

— И чем все кончалось? — спросил я.

— Всегда одинаково. — Она отвела взгляд к реке. — Мы теряли друг друга. Не успевали. Каждый. Единственный. Раз.

Пар над банями поднимался ленивыми столбами. Кура блестела внизу. Нарикала на скале погасила ночную подсветку и стояла теперь просто серым камнем — усталая, древняя, все это уже видевшая.

— А что, если в этот раз — успеем? — сказал я.

Тамрико замерла. Медленно повернула голову. И впервые за эту ночь и это утро в ее глазах мелькнуло не спокойствие всезнающей, а что-то живое, дрожащее, почти детское — надежда, которую страшно называть по имени.

— Ты уже так говорил, — прошептала она. — Каждый раз.

— Значит, дурак упрямый.

Она засмеялась — коротко, и в смехе блеснули слезы.

Я перелез через перила своего балкона. Полтора метра. Один шаг над узкой улочкой, над спящим еще Тбилиси, над серным паром и запахом лаваша. Внизу рыжий кот задрал морду и посмотрел на меня с укором, мол, поосторожнее, дурень.

Я перешагнул. Встал на ее балкон.

Впервые за все жизни — не через море, не через ворота, не через чужой поезд. Просто шаг.

Она не двинулась. Смотрела снизу вверх, запрокинув лицо, и волосы стекали по спине тяжелой темной водой.

— Ну вот, — сказал я. — Не опоздал.

И взял ее лицо в ладони — так, будто делал это уже тысячу лет. Потому что, кажется, так и было.

Где-то ударил колокол. Пекарь внизу вынул из печи первый лаваш. Кура потекла дальше — мутная, быстрая, равнодушная ко всему, кроме собственного русла.

А я держал в руках то, что искал через все свои смерти. И на этот раз не собирался его отдавать — ни морю, ни войне, ни чужому поезду, ни собственному вечному «не успел».

— Только не исчезни, — сказала она в мои ладони. — Пожалуйста. Хотя бы в этой жизни.

— В этой — точно нет, — сказал я.

И, наверное, впервые за всю бесконечную нашу историю это было правдой.