Акация над могилой, или Что осталось Вере

Прошло сорок дней. Сорок — число, которое ничего не значит и значит все; так уж заведено, что мертвых считают по церковному календарю, а не по тому, как они гниют. Вера Николаевна об этом не думала. Она стояла у чужой ограды на кладбище, куда ее не звали и где ее никто не ждал, и держала в руке ветку белой акации — ту самую, что сломала три дня назад в саду, да так и не выбросила.

День был серый. Не пасмурный даже, а какой-то вылинявший, будто небо стирали слишком часто и оно потеряло цвет. Ветер тянул с моря — холодный, соленый, чужой. И тишина. Она стояла и слушала эту гулкую тишину, в которой не было ни колоколов, ни голосов, ни даже птиц.

Могила была бедная. Крест деревянный, свежий, еще пахнущий смолой; ни ограды, ни камня, ни имени толком — дощечка, а на ней чернилами, уже подтекшими от первого дождя: «Г. С. Желтков». И все. Как будто человека можно уместить в две буквы и одну фамилию.

Она положила акацию у основания креста. Постояла. Наклонилась и поправила ветку — зачем, спрашивается? Кому это теперь нужно. Но руки сами.

«Вы просили Бетховена, — сказала она вслух, и голос ее прозвучал глупо, чуждо среди этой мокрой земли. — Я слушала. Аппассионату. Ту часть, что вы отметили».

Молчание, разумеется. Мертвые не разговорчивы. Она это знала и все-таки ждала — какого-то знака, дуновения, чего угодно. Ничего. Только ветер шевельнул акацию, и та кивнула ему, как соглашаются с дураком, лишь бы отстал.

Вера Николаевна была женщина рассудочная. Всю жизнь она гордилась этим — своим спокойствием, аристократической ровностью, тем, что ее ничем не проймешь. Муж любил повторять, что она холодна, как хорошее серебро. И вот теперь это серебро стояло у чужой могилы и не знало, куда девать руки.

Она вспомнила его письмо. Последнее. «Да святится имя Твое». Восемь лет. Он любил ее восемь лет — молча, безответно, глядя издалека, как смотрят на звезду, зная, что до звезды не дойти и что она, звезда, о тебе даже не подозревает. А она подозревала. Смеялась. Показывала письма мужу и брату, и они хохотали над бедным телеграфистом, придумывали ему прозвища, рисовали карикатуры. «П. П. Ж.» — так они его звали. Пе-пе-же. Смешно.

Теперь не смешно.

Ветер усилился. Где-то далеко, за оградой, скрипнула калитка — сторож, должно быть, или такая же неприкаянная душа, как она. Вера подняла воротник.

«Знаете, что самое страшное? — сказала она кресту. — Я вас так и не увидела. Ни разу. Восемь лет — и ни разу. А теперь могла бы смотреть сколько угодно, да только смотреть не на что».

Она усмехнулась — криво, некрасиво, совсем не по-своему. Хорошо, что никто не видел. Генеральша Шеина, всегда безупречная, кривит рот у могилы почтового чиновника. Вот был бы разговор.

Браслет она вернула. Тот самый — гранатовый, дешевый, с зеленым камешком посередине, который он называл редким. Отдала его квартирной хозяйке покойного, чтобы та распорядилась как знает. И только потом, дома, ночью, поняла, что натворила. Отдала. Единственное, что от него осталось, — отдала чужой бабе за медную цену. Как будто отрезала.

Впрочем. Что бы она с ним делала? Носила? Смотрела по ночам, как старуха на портрет? Нет уж.

Она присела на корточки — неловко, придерживая юбку, — и коснулась ладонью земли. Земля была холодная и живая, если можно так сказать о земле; она дышала сыростью и тленом, и в этом дыхании было что-то честное, чего Вера не находила больше нигде.

«Я не любила вас, — проговорила она тихо, почти шепотом. — Слышите? Не любила. И сейчас не люблю — как можно любить того, кого не знал. Но вы... вы были той любовью, о которой все мечтают и которой ни у кого нет. Той самой. Один раз в тысячу лет. И она прошла мимо меня. И я ее убила. Своим смехом убила».

Слезы пришли неожиданно — не так, как их описывают в романах, не ручьем, а вдруг, изнутри, будто прорвало плотину, о которой она и не знала, что та существует. Она плакала молча, зажав рот перчаткой, и плечи ее тряслись, и генеральская выправка сошла с нее, как краска сходит со старой стены.

Сколько это длилось — не считала. Минут пять. Или десять. Или три — кто там считает у могилы.

Потом отпустило. Всегда отпускает; в этом и подлость, и милосердие человеческой природы. Она встала, отряхнула колени, вытерла лицо. Небо чуть посветлело — там, над морем, пробилась желтая полоса, узкая, как лезвие.

«Прощайте, — сказала Вера Николаевна. — Спасибо, что были. Хоть я и не заслужила».

Она пошла к выходу, не оглядываясь. Оглянуться — значило бы остаться, а оставаться было незачем. У калитки она все же остановилась — не выдержала — и посмотрела назад.

Акация лежала у креста, белая на черной земле. Ветер ее больше не трогал. И на миг — на один только миг — Вере почудилось, что в этой белизне есть что-то живое, что-то смотрящее на нее с той стороны без упрека и без прощения, а просто с любовью, огромной и спокойной, как море за оградой.

Потом наваждение прошло. Была просто ветка. Просто могила. Просто серый осенний день, каких много.

Она вышла за ограду и пошла по дороге к городу, и шаги ее были ровны, и лицо снова стало лицом генеральши Шеиной — холодным, как хорошее серебро. Только глубоко под этим серебром, там, куда никто не заглядывал и куда она сама боялась заглянуть, теперь навсегда осталась маленькая гранатовая точка. Красная. Горящая. Незаживающая.

Да святится имя Твое.