64 года без Фолкнера: почему самый нечитаемый классик Америки стал обязательным чтением

6 июля 1962 года, штат Миссисипи. Человек падает с лошади, попадает в больницу — и через несколько дней умирает от сердечного приступа. Ему шестьдесят четыре. За плечами — Нобелевская премия, два Пулитцера и репутация писателя, которого читают все, а понимает единицы. Уильям Фолкнер уходит так же неэффектно, как жил: без вспышек, без пафоса, разве что с очередной бутылкой виски где-то поблизости.

Вот вам сразу неприятная правда: большинство людей, называющих Фолкнера любимым писателем, врут. Или, точнее, недоговаривают. Потому что дочитать «Шум и ярость» с первого раза без карандаша, блокнота и, желательно, психотерапевта — задача почти невыполнимая. Первая часть романа рассказана от лица умственно отсталого тридцатитрёхлетнего мужчины по имени Бенджи, у которого нет чувства времени вообще. Прошлое и настоящее для него — одна свалка образов. Фолкнер не снабдил читателя ни единой подсказкой. Хочешь разобраться — разбирайся сам.

Зачем он так поступил? Тут и кроется главный фокус. Модернисты начала XX века — Джойс, Вулф — уже баловались потоком сознания, но Фолкнер довёл приём до садистской крайности. Он не описывал безумие. Он заставлял читателя пережить его изнутри, без страховки. Кто-то бросал книгу на десятой странице. Кто-то — не бросал. И вот это меньшинство упрямых с тех пор не может отделаться от Йокнапатофы — вымышленного округа в Миссисипи, придуманного Фолкнером как декорация для пятнадцати романов подряд.

Округа Йокнапатофа нет ни на одной карте. Это чистая выдумка размером в двадцать четыре на семнадцать миль, с населением, которое Фолкнер знал поимённо — вплоть до количества акров земли у каждой семьи. Абсурд? Возможно. Но именно этот абсурд позже украдёт (в хорошем смысле слова) Габриэль Гарсиа Маркес для своего Макондо. Он прямо признавался: без округа, которого нет, не было бы деревни, которой тоже нет, но которую помнит весь мир.

Теперь про «Когда я умирала» — роман, который Фолкнер якобы написал за шесть недель, работая по ночам на электростанции, положив рукопись на перевёрнутую тачку вместо стола. Пятнадцать рассказчиков. Один труп — Адди Бандрен, которую везут хоронить через пол-Миссисипи на телеге, пока труп разлагается на жаре. Одна из глав состоит из пяти слов: «Моя мать — рыба». Литературоведы до сих пор спорят, гений это или неуместная шутка. Спойлер: и то, и другое одновременно, это же Фолкнер.

Пьянство, кстати, не байка для колорита. Фолкнер пил запоями, буквально — неделями исчезал в бутылке, потом выныривал и садился писать так, будто ничего не было. Голливуд его использовал как сценариста именно в перерывах между запоями; он написал диалоги для «Иметь и не иметь» и «Глубокого сна» — да, тех самых, с Богартом. Платили хорошо. Он всё равно считал это унижением. Возвращался в Миссисипи, к своей пишущей машинке и очередному тому семейной саги, которую сам придумал от начала до конца.

Нобелевку по литературе дали в 1949-м. Речь на церемонии в Стокгольме — отдельная легенда: Фолкнер говорил так тихо и невнятно, что журналисты потом переписывали текст по бумажке, лишь бы разобрать хоть что-то. А фраза внутри речи оказалась пророческой — про то, что человек не просто выстоит, а восторжествует, потому что у него есть душа, дух, способный к состраданию, жертве и выносливости. Холодная война только начиналась, все ждали атомного пепла. Он говорил о другом.

Почему это всё ещё важно сегодня, 64 года спустя? Потому что южная готика, которую он придумал (или, скорее, довёл до совершенства) — расизм, распад семьи, груз истории, который невозможно сбросить, как бы ты ни старался, — никогда не делась. Тони Моррисон писала диссертацию по Фолкнеру, прежде чем стать той самой Тони Моррисон. Кормак Маккарти прямо унаследовал его длинные, задыхающиеся предложения без знаков префинания. Даже сериалы вроде «Настоящего детектива» с их гнилым южным болотом и фамильными проклятиями — это всё Фолкнер, только в цифровом формате и с меньшим количеством запятых.

Есть рассожий миф, будто классику читают из уважения к прошлому. Чушь. Фолкнера читают, потому что он первым понял: время — это не линия. Оно петляет, возвращается, наступает само себе на пятки. Психологи потом подтвердят то же самое про травму и память — с опозданием лет на пятьдесят. Он просто написал это раньше, без диссертаций и грантов, сидя на юге, где всё ещё пахло Гражданской войной и хлопковыми полями.

Так что да — Фолкнера сложно читать. Специально сложно. Это не баг, это метод. И если через сотую страницу «Шума и ярости» у вас всё ещё раскалывается голова от попытки понять, где заканчивается 1898 год и начинается 1928-й — поздравляю, вы делаете именно то, что он задумал. Шестьдесят четыре года прошло. Округа Йокнапатофа по-прежнему нет на карте. Но, кажется, там теперь живёт больше людей, чем в ином настоящем городе.