265 лет без Ричардсона: писателя, из-за которого читатели слали ему угрозы за смерть героини

Стоп. Прежде чем читать дальше, представьте картину: солидные лондонские джентльмены в напудренных париках садятся за стол и пишут анонимные письма человеку, которого никогда не видели. Требование одно — не смей убивать героиню. Год — 1747-й. Автор угроз получает — Сэмюэл Ричардсон, дородный печатник из Дербишира, который в пятьдесят с лишним лет вдруг решил, что умеет писать романы. Оказалось — умел. Причём так, что 265 лет спустя мы всё ещё разгребаем последствия.

4 июля 1761 года Ричардсон умер. Тихо, дома, в кругу семьи — никакой драмы, достойной его собственных сюжетов. А жаль. Потому что при жизни этот тучный, застенчивый, панически боявшийся публичных выступлений человек умудрился устроить культурный взрыв покруче иного скандала с участием королевской семьи.

Начнём с "Памелы" (1740). Роман в письмах о служанке, которая отбивается от домогательств хозяина сорок глав подряд — и в итоге выходит за него замуж, потому что добродетель, видите ли, вознаграждается. Сюжет так себе, если честно. Но сделан он был гениально: живой, дневниковый, будто подглядываешь в замочную скважину чужой жизни. Лондон обезумел. Появились веера с портретом Памелы, посуда с её сценами, восковые фигуры. Первый в истории мерч по книге — за двести с лишним лет до того, как это слово вообще придумали.

Генри Филдинг, кстати, книгу возненавидел и настрочил едкую пародию "Шамела" — там героиня расчётливая интриганка, а не невинная жертва. Смешно. Хлёстко. И совершенно несправедливо, потому что через несколько лет тот же Филдинг будет рыдать над следующим романом Ричардсона. Литературная вражда, переходящая в тайное восхищение, — тоже, оказывается, не изобретение соцсетей.

А дальше — "Кларисса" (1748). Миллион слов. Да, буквально миллион — самый длинный роман в английской литературе, семь толстых томов писем. История девушки, которую травит собственная семья, обманывает светский мерзавец Ловлас, а заканчивается всё смертью героини — медленной, мучительной, растянутой на добрую сотню страниц агонии.

Читатели этого не выдержали. Буквально. Ричардсону слали письма с требованием переписать финал. Кто-то умолял. Кто-то — да-да — угрожал. Женщины падали в обморок над страницами (свидетельства современников, не выдумка). А философ Дени Дидро, услышав о смерти Ричардсона, написал панегирик, в котором сравнил его с Моисеем и Гомером. Не шучу.

Тишина.

Вот что странно: сегодня Ричардсона почти никто не читает. Спросите случайного человека на улице — в лучшем случае вспомнят Джейн Остин, ну, может, Диккенса. А ведь без "Клариссы" не было бы "Опасных связей" Шодерло де Лакло — там та же схема писем, тот же расчётливый соблазнитель, только французский и куда циничнее. Не было бы психологического романа как жанра в принципе: Ричардсон первым додумался писать не о том, что герой сделал, а о том, что он в этот момент чувствовал, строчка за строчкой, письмо за письмом, в реальном времени переживания.

И вот тут — внимание — включается настоящая ирония. Мы живём в эпоху, когда сериалы выходят по эпизоду в неделю специально для того, чтобы зрители обсуждали, спорили, требовали в твиттере другого финала. Помните петицию с миллионом подписей о пересъёмке последнего сезона "Игры престолов"? Так вот: Ричардсон это придумал в восемнадцатом веке. Он публиковал "Клариссу" частями, растягивал переписку томами, реагировал на реакцию публики — по сути, вёл первый в истории литературы стрим с live-чатом, только чат состоял из бумажных писем, доставленных лошадью.

Он же был печатником. Собственную типографию использовал, чтобы издавать свои книги, — идеальный контроль над продуктом от рукописи до полки. Сегодня это назвали бы self-publishing и вертикальной интеграцией. Тогда это просто называлось "повезло с профессией".

Что остаётся от Ричардсона сейчас, кроме места в university syllabus между зевотой студентов? Формат. Эпистолярный роман никуда не делся — просто мутировал. Переписка в письмах стала перепиской в сообщениях: "Дракула" Стокера уже наполовину телеграммы и дневники, а нынешние found-footage фильмы, романы в переписках из чатов, даже сторис в инстаграме, где жизнь героя разворачивается фрагментами в реальном времени, — прямые потомки тех самых писем Клариссы Харлоу.

265 лет — солидный юбилей для человека, о котором вы, возможно, услышали впервые пять минут назад. Но в следующий раз, когда будете умолять сценаристов не убивать любимого персонажа в комментариях под трейлером, вспомните: где-то в 1748 году толстый лондонский печатник получал точно такие же письма. И, в отличие от современных шоураннеров, он их читал.