21 год он писал стихи женщине, которую видел от силы раз десять — так появился европейский сонет

652 года. Именно столько прошло с 19 июля 1374 года, когда во французском Аркуа нашли старика, уснувшего над рукописью и не проснувшегося. Красивая смерть, литературная — он буквально умер за книгой. Иронично, что писал он в тот момент про Вергилия. Ну как иронично — Петрарка вообще всю жизнь что-то писал про кого-то великого, надеясь встать рядом.

Встал. Причём не туда, куда планировал.

Он был уверен, что его главный труд — это «Африка», латинская поэма о Сципионе Африканском, написанная гекзаметром в подражание Вергилию. Серьёзная вещь. Государственная, если хотите. За неё в 1341 году его короновали лавровым венком в Риме — событие, которое сам Петрарка срежиссировал с упорством продюсера, у которого горит премьера. Письма разослал заранее. Маршрут коронации продумал. Речь написал за месяц. И вот стоит он, лауреат, весь в лавре — а поэму эту сегодня открывает разве что на филфаке, под давлением расписания.

Зато сборник, который он всю жизнь считал баловством — «Canzoniere», 366 стихотворений о любви к некой Лауре, — стал тем самым текстом, из-за которого потом выросли Шекспир, Ронсар и половина влюблённых подростков итальянского Возрождения. Вот такая ирония судьбы: серьёзное забыли, несерьёзное живёт до сих пор.

Кто такая эта Лаура — вопрос отдельный и, честно говоря, слегка неловкий. Историки спорят: то ли реальная женщина, встреченная им в авиньонской церкви в 1327 году, то ли литературная конструкция, слепленная из тоски по идеалу. Известно, что она была замужем. Известно, что Петрарка видел её считаное количество раз за жизнь. Диалога между ними, судя по всему, не случилось вообще — во всяком случае, ни строчки об ответном разговоре он не оставил. Но это не помешало ему двадцать один год посвящать ей сонеты. После её смерти в 1348 году (чума, та самая, «Чёрная») он продолжил писать ещё дольше — уже вдогонку призраку.

Вот тут стоит остановиться и честно сказать: если бы такое поведение описал современный психолог, слово «одержимость» прозвучало бы быстро. Но именно из этой одержимости родилась форма — итальянский сонет, четырнадцать строк, которые потом заимствуют англичане, слегка перекроят и назовут шекспировскими. Без авиньонской церкви и женщины, с которой он толком не общался, не было бы структуры, по которой позже напишет «Сонеты» сам Шекспир. Странная у поэзии генеалогия.

Ещё один парадокс, который любят упускать в школьных учебниках: именно Петрарка изобрёл термин «Тёмные века». Не историки будущего придумали — он сам, находясь внутри собственного XIV столетия, объявил всё, что было после падения Рима и до него самого, провалом. Мраком. Эпохой без света. А себя, соответственно, назначил границей — тем местом, где свет снова включили. Согласитесь, скромностью тут и не пахнет. Но сработало: термин прижился настолько прочно, что мы до сих пор им пользуемся, хотя современные медиевисты морщатся и говорят, что Средневековье было не таким уж и тёмным.

Есть у него ещё одна книга, менее известная широкой публике — «Secretum», «Моя тайна». Написана как диалог с блаженным Августином, только Августин там ненастоящий, придуманный, — по сути, Петрарка спорит сам с собой в двух лицах. Обвиняет себя в тщеславии, в излишней привязанности к славе и к той самой Лауре, оправдывается, снова обвиняет. Читать это — примерно как подглядывать за чужой перепиской с психотерапевтом. Только терапевта нет, есть только он сам, раздвоенный, мучающийся и абсолютно неспособный остановиться.

Вот это, кстати, и есть главное, что он оставил нам — не сонеты даже, а сама идея, что о внутренних терзаниях можно писать честно. До него исповедальность в литературе существовала (вспомним Августина, с которым он и спорит), но именно Петрарка сделал разбор собственной психики литературным жанром для мирянина, не святого, не философа — просто человека с проблемами. Тщеславие. Похоть. Тоска. Всё как у нас с вами, только гекзаметром.

Он, кстати, обожал Цицерона настолько, что писал ему письма. В Рим, в первый век до нашей эры. Зная, что ответа не будет — но естественно, куда там. Это не помешательство, это литературный приём, но приём симптоматичный: человек всю жизнь разговаривал с теми, кто не мог ответить. С мёртвым Цицероном. С недостижимой Лаурой. С придуманным Августином внутри собственной головы. Прямого диалога с живыми у него, кажется, не особо получалось — зато с призраками он был красноречив как никто.

И вот тут — спустя 652 года — стоит спросить: а мы сильно от него ушли? Соцсети полны текстов, адресованных людям, которые их никогда не прочитают. Открытые письма в пустоту. Публичные признания несуществующему соседнику. Тщательно срежиссированные образы себя — совсем как та коронация в Риме, которую он готовил месяцами. Разница разве что в скорости публикации.

Петрарка не изобрёл любовь. Но он изобрёл способ её мучиться публично, красиво и очень, очень долго — и мы, кажется, так и не нашли способ получше.