127 лет Хемингуэю: как он читал свои некрологи и остался жив

Открываете утреннюю газету. Читаете собственный некролог. Не опечатка — с Хемингуэем такое случилось дважды. За одну неделю.

21 июля 1899 года в тихом пригороде Чикаго родился человек, которому предстояло переломать себе кости чаще, чем большинству солдат на его собственных войнах — а он их повидал немало. Сегодня, спустя 127 лет со дня его рождения, Хемингуэй остаётся фигурой, вокруг которой не утихают споры: гений или самопародия, революционер стиля или просто мужик с ружьём, которому повезло с редактором.

Начнём с азов, которые почему-то до сих пор путают в школьных сочинениях. «Стиль айсберга» — это не про то, что он писал коротко ради экономии бумаги. Это принцип: семь восьмых смысла остаются под водой, читателю их не показывают, но он их чувствует. Возьмите «Кошку под дождём» — рассказ на две страницы, где вообще ничего не происходит. Женщина хочет кошку. Дождь идёт. Муж читает книгу. И всё это внезапно оказывается разговором о крахе брака, о котором ни слова не сказано напрямую.

Критики двадцатых годов от такого письма попросту офигели, простите, но другого слова тут не находится. Предложения короткие. Прилагательных — с гулькин нос. Никаких красивостей вроде «закатное небо окрасилось в багряные тона» — просто «небо было красным». Гертруда Стайн, у которой он учился в Париже, называла его поколение потерянным; сам Хемингуэй эту фразу возненавидел, но зачем-то вынес её эпиграфом к «Фиесте». Противоречивый тип — уже тогда.

Военные годы стоит разобрать отдельно, потому что тут начинается настоящий цирк с конями. Первая мировая — водитель санитарной машины в Италии, ранение под коленом, больше двухсот осколков в теле, влюблённость в медсестру, которая потом бросила его ради итальянского офицера. Звучит как завязка романа? Так это и есть завязка «Прощай, оружие!» — только он превратил личную катастрофу в один из главных антивоенных текстов века.

Дальше — Испания. Гражданская война, репортажи, сценарий для документального фильма, дружба с советскими журналистами, о чём в американских биографиях предпочитают упоминать вскользь. Из этого опыта родился «По ком звонит колокол» — роман, который читается как инструкция по подрывному делу и одновременно как трактат о том, зачем вообще стоит умирать за чужую страну. Спорная, к слову, книга; Хемингуэя тогда обвиняли и в романтизации коммунистов, и в предательстве республиканцев одновременно. Значит, где-то он попал в точку.

Теперь про некрологи, раз уж обещал.

1954 год. Африка. Две авиакатастрофы подряд, за одну неделю. Первый самолёт падает — газеты по всему миру публикуют некрологи, кто-то даже успел написать хвалебные статьи о наследии покойного классика. Хемингуэй жив, выползает из обломков с бутылкой джина в руках, по легенде — возможно, приукрашенной, но кто там проверял. Садится на второй самолёт. Тот тоже разбивается, на этот раз с пожаром. Хемингуэй читает собственные некрологи, потягивая виски, и говорит журналистам что-то вроде: приятно узнать, что тебя любят, пока ты ещё можешь это оценить.

Чёрный юмор чистой воды. И одновременно — жутковатое пророчество, если знать, чем всё закончилось семь лет спустя.

«Старик и море» — отдельная история, потому что именно за эту повесть в 1954-м дали Нобелевку, формулировка была примерно «за мастерство повествовательного искусства». Забавно: сам Хемингуэй считал этот текст лучшим из всего написанного, хотя критики полвека спорили, не слишком ли он простой — старик, рыба, море, и всё. А ведь именно в этой простоте и зарыт весь фокус: он тридцать лет оттачивал технику, чтобы суметь написать текст, где нет ни одного лишнего слова. Не разучиться писать сложно — вот что было сложно.

Теперь к вопросу, который любят обходить стороной. Депрессия, алкоголь, электрошоковая терапия, разрушенная память, четыре брака — и финал в Кетчуме в 1961-м, о котором тут распространяться не буду, это не тема для смакования. Важнее другое: наследие. Влияние его стиля прослеживается у половины американской прозы двадцатого века — от Реймонда Карвера до Кормака Маккарти, даже там, где авторы открещиваются от сравнения. Минимализм, подтекст, диалог без опознавательных знаков «сказал он раздражённо» — всё это выросло из его экспериментов двадцатых годов.

Спорить с ним легко. Обвинить в токсичной маскулинности — раз плюнуть, благо материала хватает: охота, бой быков, четыре жены, культ выносливости. Но вот что странно: за фасадом мачизма прячется автор, который умел писать о хрупкости лучше почти всех современников. «Прощай, оружие!» заканчивается сценой в больнице, где нет ни капли пафоса — только холодная, почти клиническая констатация утраты. Именно это умение — говорить о самом страшном без единого лишнего слова — и держит его тексты на плаву спустя без малого сто тридцать лет.

Так гений или самопародия? Наверное, и то, и другое сразу. Как айсберг — большая часть остаётся под водой.