Capítulo 13 de 13

Второе пятно

Я полагал, что «Убийство в Эбби-Грейндж» станет последним из тех подвигов моего друга мистера Шерлока Холмса, о которых я когда-либо поведаю публике. Решение это было вызвано отнюдь не недостатком материала, ибо у меня хранятся записи о многих сотнях дел, о которых я ни разу не упоминал; равно как и не угасающим интересом моих читателей к своеобразной личности и неповторимым методам этого замечательного человека. Истинная причина заключалась в том нежелании, какое мистер Холмс выказывал по поводу дальнейшей публикации его приключений. Пока он занимался практикой, летописи его успехов имели для него некоторую практическую пользу, но с тех пор как он окончательно удалился от дел в Лондоне и посвятил себя изучению природы и разведению пчёл на холмах Суссекса, известность сделалась ему ненавистна, и он настоятельно потребовал, чтобы его желание в этом деле неукоснительно соблюдалось. Лишь после того как я указал ему, что дал обещание опубликовать «Второе пятно», когда придёт время, и заметил, что вполне уместно завершить эту долгую череду эпизодов самым важным международным делом, какое ему когда-либо доводилось вести, мне удалось наконец добиться его согласия на то, чтобы тщательно взвешенный рассказ об этом происшествии был всё же представлен публике. Если, повествуя об этом деле, я покажусь несколько уклончивым в отдельных подробностях, публика без труда поймёт, что моей сдержанности есть весьма веское основание.

Итак, в некий год и даже в некое десятилетие, которые останутся безымянными, во вторник осенним утром мы обнаружили в стенах нашей скромной комнаты на Бейкер-стрит двух посетителей европейской известности. Один — суровый, с высоким носом, орлиным взором и властной осанкой — был не кто иной, как прославленный лорд Беллинджер, дважды премьер-министр Британии. Другой — смуглый, с резкими чертами лица, изящный, едва достигший средних лет и одарённый всеми красотами тела и ума — был достопочтенный Трелони Хоуп, министр по европейским делам и самый многообещающий государственный муж в стране. Они сидели бок о бок на нашем заваленном бумагами диване, и по их измождённым, встревоженным лицам легко было понять, что привело их дело крайней и неотложной важности. Тонкие, с синими прожилками руки премьера были крепко сжаты на костяном набалдашнике зонта, а его худое, аскетическое лицо мрачно переводило взгляд с Холмса на меня. Министр по европейским делам нервно теребил усы и вертел в пальцах брелоки на цепочке часов.

— Обнаружив пропажу, мистер Холмс, — а случилось это сегодня в восемь утра, — я тотчас же уведомил премьер-министра. Именно по его совету мы оба и явились к вам.

— Вы уведомили полицию?

— Нет, сэр, — сказал премьер-министр с той быстрой, решительной манерой, какой он славился. — Мы этого не сделали, да и не можем сделать. Уведомить полицию в конечном счёте означало бы уведомить публику. А именно этого мы более всего желаем избежать.

— Но почему, сэр?

— Потому что упомянутый документ имеет столь огромное значение, что его обнародование весьма легко — я бы даже сказал, вероятнее всего — привело бы к европейским осложнениям величайшей важности. Не будет преувеличением сказать, что от исхода дела зависит мир или война. Если только его возвращение не будет обставлено полнейшей тайной, то он с тем же успехом может вовсе не быть возвращён, ибо всё, к чему стремятся похитители, — это чтобы его содержание стало всеобщим достоянием.

— Понимаю. Теперь, мистер Трелони Хоуп, я был бы весьма вам обязан, если бы вы точно описали обстоятельства, при которых исчез этот документ.

— Это можно изложить в нескольких словах, мистер Холмс. Письмо — а это было письмо от одного иностранного монарха — было получено шесть дней назад. Оно имело столь важное значение, что я не оставлял его в своём сейфе, а каждый вечер уносил его к себе домой на Уайтхолл-Террас и хранил в спальне в запертой шкатулке для депеш. Вчера вечером оно ещё было там. В этом я уверен. Я собственноручно открывал шкатулку, переодеваясь к обеду, и видел документ внутри. Сегодня утром его не стало. Шкатулка с депешами всю ночь простояла возле зеркала на моём туалетном столике. Я сплю чутко, и жена моя тоже. Мы оба готовы поклясться, что ночью никто не мог войти в комнату. И тем не менее повторяю: бумага исчезла.

— В котором часу вы обедали?

— В половине восьмого.

— Через сколько времени после этого вы легли спать?

— Жена моя была в театре. Я дожидался её. Было половина двенадцатого, когда мы отправились в спальню.

— Значит, четыре часа шкатулка оставалась без присмотра?

— В эту комнату никому не дозволено входить, кроме горничной по утрам да моего камердинера или служанки моей жены в остальное время дня. Оба они — верные слуги, служащие у нас уже давно. К тому же ни один из них не мог знать, что в моей шкатулке для депеш лежит нечто более ценное, чем обычные ведомственные бумаги.

— Кто знал о существовании этого письма?

— Никто в доме.

— Но ваша жена, конечно, знала?

— Нет, сэр. Я ничего не говорил жене, пока сегодня утром не обнаружил пропажу.

Премьер одобрительно кивнул.

— Я давно знаю, сэр, сколь высоко ваше чувство общественного долга, — сказал он. — Я убеждён, что в случае тайны подобной важности оно возобладало бы даже над самыми близкими семейными узами.

Министр по европейским делам поклонился.

— Вы воздаёте мне лишь должное, сэр. До сегодняшнего утра я ни словом не обмолвился жене об этом деле.

— Могла ли она догадаться?

— Нет, мистер Холмс, она не могла догадаться — да и никто не мог бы догадаться.

— Пропадали ли у вас документы прежде?

— Нет, сэр.

— Кто в Англии знал о существовании этого письма?

— Каждый член кабинета был извещён о нём вчера, но обязательство хранить тайну, сопровождающее всякое заседание кабинета, было усилено торжественным предостережением, которое сделал премьер-министр. Боже правый, и подумать только, что спустя несколько часов я сам его потеряю! — Его красивое лицо исказилось судорогой отчаяния, и руки вцепились в волосы. На мгновение мы уловили проблеск живого человека — порывистого, пылкого, тонко чувствующего. В следующий миг аристократическая маска вернулась на место, и снова зазвучал мягкий голос. — Помимо членов кабинета, о письме знают двое, а быть может, трое ведомственных чиновников. Больше никто в Англии, мистер Холмс, уверяю вас.

— А за границей?

— Полагаю, за границей его не видел никто, кроме того, кто его написал. Я твёрдо убеждён, что его министры — что обычные официальные каналы задействованы не были.

Холмс некоторое время размышлял.

— А теперь, сэр, я вынужден спросить вас более обстоятельно: что представляет собой этот документ и почему его исчезновение может иметь столь роковые последствия?

Оба государственных мужа обменялись быстрым взглядом, и косматые брови премьера сдвинулись в хмурой складке.

— Мистер Холмс, конверт длинный, узкий, бледно-голубого цвета. На нём печать из красного сургуча с изображением припавшего к земле льва. Он надписан крупным, размашистым почерком и адресован...

— Боюсь, сэр, — сказал Холмс, — что, сколь ни любопытны и даже существенны эти подробности, мои расспросы должны идти к самому корню дела. Каково было содержание письма?

— Это государственная тайна первостепенной важности, и я, боюсь, не могу открыть её вам, да и не вижу в том необходимости. Если с помощью тех способностей, коими, по слухам, вы обладаете, вам удастся отыскать конверт, подобный тому, что я описал, с его содержимым, вы заслужите благодарность отечества и получите любую награду, какую в нашей власти вам присудить.

Шерлок Холмс с улыбкой поднялся.

— Вы двое — из числа самых занятых людей в стране, — сказал он, — да и у меня на свой скромный лад немало забот. Я крайне сожалею, что не могу помочь вам в этом деле, и всякое продолжение нашей беседы было бы лишь пустой тратой времени.

Премьер вскочил на ноги, и в его глубоко посаженных глазах вспыхнул тот быстрый, свирепый блеск, перед которым трепетал не один кабинет.

— Я не привык, сэр... — начал он, но, совладав с гневом, снова опустился на своё место. Минуту, а то и больше мы все сидели в молчании. Затем старый государственный муж пожал плечами.

— Мы вынуждены принять ваши условия, мистер Холмс. Несомненно, вы правы, и с нашей стороны неразумно ожидать, что вы возьмётесь за дело, пока мы не окажем вам полного доверия.

— Согласен с вами, — сказал младший из государственных мужей.

— Что ж, тогда я расскажу вам всё, всецело полагаясь на вашу честь и на честь вашего коллеги доктора Уотсона. Позволю себе также воззвать к вашему патриотизму, ибо не могу вообразить для страны большего несчастья, чем если бы это дело выплыло наружу.

— Вы можете смело нам довериться.

— Итак, письмо это исходит от некоего иностранного монарха, которого раздосадовали недавние колониальные притязания нашей страны. Оно было написано в спешке и всецело под его собственную ответственность. Наведённые справки показали, что его министры ничего об этом не знают. В то же время оно составлено в столь неудачных выражениях, и отдельные фразы в нём носят столь вызывающий характер, что его обнародование, вне всякого сомнения, вызвало бы в нашей стране опаснейшее брожение умов. Поднялось бы такое волнение, сэр, что я без колебаний скажу: не пройдёт и недели после публикации этого письма, как страна была бы втянута в большую войну.

Холмс написал на клочке бумаги некое имя и протянул его премьеру.

— Именно. Это был он. И вот это письмо — письмо, которое вполне может обернуться расходом в тысячу миллионов и гибелью сотни тысяч человек, — исчезло столь необъяснимым образом.

— Вы уведомили отправителя?

— Да, сэр, ему отправлена шифрованная телеграмма.

— Быть может, он желает опубликования письма.

— Нет, сэр, у нас есть веские основания полагать, что он уже понял, сколь неосмотрительно и опрометчиво поступил. Обнародование этого письма стало бы для него и для его страны ещё большим ударом, чем для нас.

— Если так, кому же выгодно, чтобы письмо вышло наружу? Зачем кому-то желать похитить его или опубликовать?

— Тут, мистер Холмс, вы вводите меня в области высокой международной политики. Но если вы примете во внимание положение дел в Европе, вам не составит труда усмотреть побуждение. Вся Европа — это вооружённый лагерь. Существует двойственный союз, поддерживающий известное равновесие военных сил. Великобритания держит чаши весов. Если бы Британию втянули в войну с одной коалицией, это обеспечило бы превосходство другой коалиции — независимо от того, вступила бы она в войну или нет. Вы следите за моей мыслью?

— Вполне ясно. Стало быть, врагам этого монарха выгодно завладеть письмом и опубликовать его, дабы вбить клин между его страной и нашей?

— Да, сэр.

— И куда было бы отправлено это письмо, попади оно в руки врага?

— В любую из великих европейских канцелярий. Вероятно, оно и сейчас летит туда со всей быстротой, на какую способен пар.

Мистер Трелони Хоуп уронил голову на грудь и громко застонал. Премьер ласково положил руку ему на плечо.

— Это ваша беда, мой дорогой друг. Никто не может вас винить. Вы не пренебрегли ни единой предосторожностью. Итак, мистер Холмс, теперь вы вполне владеете фактами. Какой образ действий вы порекомендуете?

Холмс скорбно покачал головой.

— Вы полагаете, сэр, что, если этот документ не будет возвращён, разразится война?

— Полагаю, это весьма вероятно.

— В таком случае, сэр, готовьтесь к войне.

— Жестокие слова, мистер Холмс.

— Обдумайте факты, сэр. Немыслимо, чтобы письмо было взято после половины двенадцатого ночи, ибо, насколько я понимаю, мистер Хоуп и его супруга оба находились в комнате с этого часа и до того, как обнаружилась пропажа. Стало быть, оно было взято вчера вечером, между половиной восьмого и половиной двенадцатого, вероятнее всего — ближе к раннему часу, ибо тот, кто его взял, очевидно, знал, что оно там, и, естественно, поспешил бы завладеть им как можно раньше. Так вот, сэр, если документ подобной важности был взят в тот час, где он может быть теперь? Ни у кого нет причин удерживать его у себя. Он был спешно передан тем, кому он нужен. Какая же у нас теперь возможность настигнуть или хотя бы выследить его? Он вне нашей досягаемости.

Премьер-министр поднялся с дивана.

— Ваши слова вполне логичны, мистер Холмс. Я чувствую, что дело и впрямь ускользнуло из наших рук.

— Предположим, ради рассуждения, что документ взяла горничная или камердинер...

— Оба они — старые, испытанные слуги.

— Насколько я понял из ваших слов, ваша спальня расположена на третьем этаже, что снаружи в неё нет доступа, а изнутри никто не мог бы подняться незамеченным. Стало быть, взял его кто-то из домашних. Кому же вор передал бы его? Одному из нескольких международных шпионов и тайных агентов, чьи имена мне довольно хорошо известны. Есть трое, которых можно назвать главарями своего ремесла. Я начну свои изыскания с того, что объеду их и выясню, каждый ли из них на своём посту. Если кого-то недосчитаемся — особенно если он исчез со вчерашнего вечера, — у нас появится указание на то, куда ушёл документ.

— Но зачем ему исчезать? — спросил министр по европейским делам. — Он с тем же успехом мог бы отнести письмо в какое-нибудь лондонское посольство.

— Не думаю. Эти агенты действуют самостоятельно, и отношения их с посольствами нередко натянуты.

Премьер-министр кивнул в знак согласия.

— Полагаю, вы правы, мистер Холмс. Столь ценную добычу он собственноручно доставил бы в главную ставку. Мне кажется, ваш образ действий превосходен. А покамест, Хоуп, мы не можем пренебрегать всеми прочими обязанностями из-за одной этой напасти. Если в течение дня возникнут какие-либо новые обстоятельства, мы дадим вам знать, а вы, разумеется, сообщите нам о результатах ваших собственных розысков.

Оба государственных мужа поклонились и с важным видом вышли из комнаты.

Когда наши именитые посетители удалились, Холмс молча раскурил трубку и надолго погрузился в глубочайшее раздумье. Я развернул утреннюю газету и углубился в описание сенсационного преступления, совершённого минувшей ночью в Лондоне, как вдруг мой друг издал восклицание, вскочил на ноги и положил трубку на каминную полку.

— Да, — проговорил он, — лучшего пути к решению не найти. Положение отчаянное, но не безнадёжное. Даже сейчас, если бы мы могли с уверенностью сказать, кто из них взял письмо, вполне возможно, что оно ещё не уплыло из его рук. В конце концов, для этих господ всё сводится к деньгам, а за мной стоит британская казна. Если письмо появится на рынке, я его куплю — пусть даже это будет стоить лишнего пенни налога на доходы. Вполне вероятно, что молодчик придержит его, чтобы посмотреть, какую цену предложат с этой стороны, прежде чем попытать счастья с другой. Лишь трое способны вести столь дерзкую игру — это Оберштейн, Ла Ротьер и Эдуардо Лукас. Я повидаю каждого из них.

Я заглянул в утреннюю газету.

— Это Эдуардо Лукас с Годольфин-стрит?

— Да.

— С ним вы не увидитесь.

— Почему же?

— Он убит минувшей ночью у себя дома.

За время наших приключений мой друг столь часто изумлял меня, что теперь я с чувством торжества осознал, до чего полно мне удалось изумить его. Он ошеломлённо уставился на меня, а затем выхватил газету у меня из рук. Вот тот абзац, который я читал, когда он поднялся с кресла:

УБИЙСТВО В ВЕСТМИНСТЕРЕ

Минувшей ночью в доме № 16 по Годольфин-стрит — на одной из тех старомодных, уединённых улочек, застроенных особняками восемнадцатого века и лежащих между рекой и Аббатством, почти в тени величественной башни здания парламента, — было совершено таинственное преступление. Этот небольшой, но изысканный особняк вот уже несколько лет занимал мистер Эдуардо Лукас, хорошо известный в светских кругах как благодаря обаянию своей натуры, так и потому, что он заслуженно слыл одним из лучших тенором-любителей в стране. Мистер Лукас — холостяк тридцати четырёх лет, и всё его домочадство составляли миссис Прингл, пожилая экономка, и Миттон, его камердинер. Первая рано удаляется на покой и спит в верхнем этаже дома. Камердинер в тот вечер отлучился, навещая приятеля в Хаммерсмите. С десяти часов мистер Лукас оставался в доме один. Что произошло за это время, покамест не выяснено, однако без четверти двенадцать констебль Барретт, проходя по Годольфин-стрит, заметил, что дверь дома № 16 приотворена. Он постучал, но ответа не последовало. Разглядев свет в передней комнате, он вошёл в прихожую и снова постучал, но опять не получил отклика. Тогда он толкнул дверь и вступил внутрь. Комната являла собой картину дикого разгрома: вся мебель была сдвинута к одной стене, а посреди навзничь лежал опрокинутый стул. Подле этого стула, всё ещё сжимая одну из его ножек, распростёрся злополучный хозяин дома. Он был поражён в самое сердце и, должно быть, умер мгновенно. Орудием преступления послужил изогнутый индийский кинжал, сорванный с висевшего на одной из стен трофея восточного оружия. Ограбление, по всей видимости, не было мотивом преступления, ибо не замечено никаких попыток похитить ценное содержимое комнаты. Мистер Эдуардо Лукас был столь широко известен и любим, что его насильственная и загадочная гибель вызовет мучительный интерес и глубокое сострадание в обширном кругу его друзей.

— Ну-с, Уотсон, что вы обо всём этом думаете? — спросил Холмс после долгого молчания.

— Поразительное совпадение.

— Совпадение! Вот один из трёх, кого мы назвали возможными действующими лицами этой драмы, и он встречает насильственную смерть как раз в те самые часы, когда, как нам известно, эта драма разыгрывалась. Шансы, что это совпадение, ничтожно малы. Никакими цифрами их не выразить. Нет, дорогой мой Уотсон, эти два события связаны — не могут быть не связаны. Наше дело — отыскать эту связь.

— Но теперь официальная полиция должна узнать всё.

— Отнюдь. Им известно всё, что можно увидеть на Годольфин-стрит. Им ничего не известно — и не станет известно — о Уайтхолл-Террас. Только мы знаем об обоих событиях и способны проследить связь между ними. Есть одно очевидное обстоятельство, которое в любом случае обратило бы мои подозрения против Лукаса. Годольфин-стрит в Вестминстере — всего в нескольких минутах ходьбы от Уайтхолл-Террас. Прочие тайные агенты, которых я назвал, живут на дальнем краю Уэст-Энда. А потому Лукасу было проще, нежели остальным, установить связь или получить весточку из дома министра по европейским делам — мелочь, и всё же там, где события спрессованы в несколько часов, она может оказаться решающей. Ба! А это что такое?

На пороге появилась миссис Хадсон с дамской визитной карточкой на подносе. Холмс взглянул на неё, поднял брови и протянул карточку мне.

— Попросите леди Хильду Трелони Хоуп быть столь любезной подняться сюда, — сказал он.

Мгновение спустя наше скромное жилище, и без того удостоившееся в то утро столь высокой чести, было ещё более почтено появлением прелестнейшей женщины Лондона. Мне не раз доводилось слышать о красоте младшей дочери герцога Белминстерского, но ни одно описание, ни созерцание блёклых фотографий не подготовили меня к тонкому, нежному очарованию и прекрасным краскам этой изящной головки. И всё же, когда мы увидели её в то осеннее утро, не красота её прежде всего поражала наблюдателя. Щёки были прелестны, но их выбелило волнение, глаза сияли, но то был лихорадочный блеск, чувственные губы были плотно сжаты в усилии сохранить самообладание. Ужас, а не красота — вот что первым бросалось в глаза, когда наша прекрасная гостья на миг застыла в раме отворённой двери.

— Мой муж был здесь, мистер Холмс?

— Да, сударыня, он был здесь.

— Мистер Холмс, умоляю вас не говорить ему, что я приходила. — Холмс холодно поклонился и указал даме на кресло.

— Ваша светлость ставит меня в весьма щекотливое положение. Прошу вас, присядьте и расскажите, чего вы желаете, но боюсь, что не смогу дать никакого безоговорочного обещания.

Она стремительно пересекла комнату и села спиной к окну. То была поистине царственная особа — высокая, грациозная, до глубины женственная.

— Мистер Холмс, — начала она, и её руки в белых перчатках то сжимались, то разжимались, пока она говорила, — я буду говорить с вами откровенно в надежде, что это побудит вас ответить мне тем же. Между мною и мужем царит полное доверие во всём, кроме одного. Это одно — политика. Тут уста его запечатаны. Он ничего мне не говорит. И вот мне стало известно, что минувшей ночью в нашем доме произошло прискорбнейшее событие. Я знаю, что пропала некая бумага. Но так как дело касается политики, мой муж отказывается вполне посвятить меня в него. А между тем совершенно необходимо — необходимо, говорю я, — чтобы я всё досконально поняла. Вы единственный, кроме этих политиков, кто знает истинное положение вещей. Умоляю же вас, мистер Холмс, расскажите мне в точности, что произошло и к чему это приведёт. Расскажите мне всё, мистер Холмс. Пусть забота об интересах вашего клиента не заставит вас молчать, ибо, уверяю вас, его же интересам, если бы только он это понял, лучше всего послужило бы, доверься он мне вполне. Что это была за бумага, которую украли?

— Сударыня, то, о чём вы просите, поистине невозможно.

Она застонала и закрыла лицо руками.

— Вы должны понимать, что это так, сударыня. Если ваш муж находит нужным держать вас в неведении об этом деле, пристало ли мне, узнавшему истинные факты лишь под обетом профессиональной тайны, открыть то, что он утаил? Несправедливо просить об этом. Спрашивать вы должны его.

— Я его спрашивала. К вам я пришла как к последнему прибежищу. Но, не говоря мне ничего определённого, мистер Холмс, вы оказали бы мне великую услугу, если бы прояснили один-единственный вопрос.

— Какой же, сударыня?

— Пострадает ли политическая карьера моего мужа из-за этого случая?

— Что ж, сударыня, если дело не будет улажено, оно, разумеется, может иметь весьма пагубные последствия.

— Ах! — Она резко втянула воздух, словно человек, чьи сомнения разрешились.

— Ещё один вопрос, мистер Холмс. Из слов, что вырвались у моего мужа в первое мгновение потрясения от этой беды, я поняла, что утрата этого документа может повлечь за собой ужасные последствия для страны.

— Раз он так сказал, я, конечно, не стану этого отрицать.

— Какого же они рода?

— Нет, сударыня, здесь вы снова спрашиваете меня о большем, нежели я могу ответить.

— Тогда я не стану больше отнимать у вас время. Я не могу винить вас, мистер Холмс, за то, что вы отказались говорить откровеннее, а вы, со своей стороны, я уверена, не подумаете обо мне дурно из-за того, что я желаю, пусть и против его воли, разделить тревоги моего мужа. Ещё раз прошу вас ничего не говорить о моём визите.

Она оглянулась на нас от двери, и мне напоследок запомнилось это прекрасное, измученное лицо, испуганные глаза и сжатые губы. А затем она исчезла.

— Ну-с, Уотсон, прекрасный пол — это по вашей части, — с улыбкой сказал Холмс, когда затихающий шелест юбок завершился хлопком входной двери. — Какую игру вела прелестная леди? Чего она в самом деле добивалась?

— Право, её собственные слова вполне ясны, а её тревога совершенно естественна.

— Гм! Вспомните её вид, Уотсон, — её манеру держаться, её сдерживаемое возбуждение, её беспокойство, её настойчивость в расспросах. Не забывайте, что она из того сословия, которое не склонно легко выказывать чувства.

— Она, безусловно, была сильно взволнована.

— Вспомните также ту странную горячность, с какой она уверяла нас, будто для её мужа же будет лучше, если она узнает всё. Что она хотела этим сказать? И вы наверняка заметили, Уотсон, как ловко она устроилась, чтобы свет падал ей за спину. Она не желала, чтобы мы читали по её лицу.

— Да, она выбрала единственное подходящее кресло в комнате.

— И всё же побуждения женщин так неисповедимы. Помните ту особу в Маргите, которую я заподозрил по той же причине? Оказалось, что нос её не был припудрен — вот и вся разгадка. Как можно строить выводы на подобной зыбкой почве? Их ничтожнейший поступок может значить целые тома, а самое из ряда вон выходящее поведение может зависеть от шпильки или щипцов для завивки. Всего доброго, Уотсон.

— Вы уходите?

— Да, я скоротаю утро на Годольфин-стрит с нашими друзьями из официального ведомства. С Эдуардо Лукасом связана разгадка нашей задачи, хотя, признаюсь, я не имею ни малейшего представления, какую форму она примет. Строить теории прежде фактов — грубейшая ошибка. Оставайтесь на страже, дорогой мой Уотсон, и принимайте всех новых посетителей. Я присоединюсь к вам за завтраком, если сумею.

Весь этот день, и следующий, и день за ним Холмс пребывал в настроении, которое друзья назвали бы неразговорчивым, а прочие — угрюмым. Он то выбегал из дому, то вбегал обратно, курил без передышки, наигрывал обрывки мелодий на скрипке, впадал в задумчивость, поглощал сэндвичи в неурочные часы и едва отвечал на случайные вопросы, которые я ему задавал. Мне было очевидно, что дела у него и его розысков идут неважно. О самом деле он не говорил ни слова, и лишь из газет я узнал подробности дознания, а также об аресте и последующем освобождении Джона Миттона, камердинера покойного. Коронерский суд присяжных вынес очевидный вердикт о предумышленном убийстве, но виновники оставались столь же неизвестны, как и прежде. Никакого мотива не было выдвинуто. Комната была полна ценных вещей, но ни одна не была взята. Бумаги покойного остались нетронутыми. Их тщательно изучили, и выяснилось, что он был усердным знатоком международной политики, неутомимым сплетником, замечательным полиглотом и неустанным сочинителем писем. Он был в близких отношениях с виднейшими политиками нескольких стран. Но ничего сенсационного среди документов, заполнявших его ящики, обнаружено не было. Что до его отношений с женщинами, то они, по всей видимости, были беспорядочными, но поверхностными. Среди них у него имелось множество знакомых, но мало друзей, и не было ни одной, кого бы он любил. Привычки его были размеренны, поведение — безобидно. Смерть его являла собой полнейшую загадку, каковой, вероятно, и суждено было остаться.

Что же до ареста Джона Миттона, камердинера, то это была мера отчаяния, лишь бы не сидеть сложа руки. Но дело против него не выдерживало никакой критики. В тот вечер он навещал друзей в Хаммерсмите. Алиби было безупречным. Правда, домой он отправился в час, который должен был привести его в Вестминстер прежде, чем преступление было обнаружено, но его собственное объяснение, что часть пути он проделал пешком, казалось достаточно правдоподобным ввиду погожей ночи. На деле он прибыл в двенадцать часов и, по всей видимости, был совершенно подавлен нежданной трагедией. Со своим хозяином он всегда был в добрых отношениях. Несколько принадлежавших покойному вещей — в особенности небольшой футляр с бритвами — были найдены в сундуках камердинера, но он объяснил, что это подарки от покойного, и экономка сумела подтвердить его слова. Миттон служил у Лукаса три года. Примечательно, что на континент Лукас Миттона с собой не брал. Иногда он по три месяца кряду проводил в Париже, но дом на Годольфин-стрит оставался на попечении Миттона. Что до экономки, то в ночь преступления она ничего не слыхала. Если у её хозяина и был посетитель, он впустил его сам.

Так на протяжении трёх дней тайна оставалась неразгаданной — по крайней мере, насколько я мог судить по газетам. Если Холмс знал больше, он держал это при себе, но, поскольку он сказал мне, что инспектор Лестрейд посвятил его в это дело, я знал, что он в курсе каждого нового поворота. На четвёртый день из Парижа пришла длинная телеграмма, которая, казалось, разрешала весь вопрос.

«Парижская полиция только что сделала открытие (сообщала „Дейли телеграф“), которое приподнимает завесу над трагической гибелью мистера Эдуардо Лукаса, встретившего насильственную смерть в ночь на прошлый понедельник на Годольфин-стрит, в Вестминстере. Наши читатели помнят, что покойный джентльмен был найден заколотым в собственной комнате и что подозрение отчасти пало на его камердинера, однако дело развалилось из-за алиби. Вчера слуги некой дамы, известной под именем мадам Анри Фурне и занимавшей небольшую виллу на улице Аустерлиц, донесли властям о её помешательстве. При обследовании выяснилось, что у неё и в самом деле развилась мания опасного и неизлечимого свойства. В ходе дознания полиция установила, что мадам Анри Фурне лишь в минувший вторник вернулась из поездки в Лондон, и имеются данные, связывающие её с вестминстерским преступлением. Сличение фотографий неопровержимо доказало, что месье Анри Фурне и Эдуардо Лукас на самом деле были одним и тем же лицом и что покойный по неведомой причине вёл двойную жизнь — в Лондоне и в Париже. Мадам Фурне, креолка по происхождению, отличается крайне возбудимой натурой и в прошлом страдала припадками ревности, доходившими до исступления. Предполагают, что именно в одном из таких припадков она и совершила ужасное преступление, вызвавшее столько толков в Лондоне. Её передвижения в ночь на понедельник пока не прослежены, но не подлежит сомнению, что женщина, отвечающая её описанию, привлекла к себе всеобщее внимание на вокзале Чаринг-Кросс во вторник утром диким своим видом и неистовыми жестами. Вероятно поэтому, что преступление либо было совершено в состоянии безумия, либо же непосредственным его следствием стало помрачение рассудка несчастной женщины. В настоящее время она не в силах дать сколько-нибудь связного отчёта о прошлом, и врачи не питают надежд на восстановление её разума. Есть свидетельства, что некая женщина, в которой можно предположить мадам Фурне, в течение нескольких часов в ночь на понедельник наблюдала за домом на Годольфин-стрит».

— Что вы об этом думаете, Холмс? — Я прочёл ему заметку вслух, пока он доканчивал завтрак.

— Дорогой мой Уотсон, — сказал он, поднимаясь из-за стола и принимаясь расхаживать по комнате, — вы образец долготерпения, но если за последние три дня я ничего вам не рассказал, то лишь потому, что рассказывать было нечего. Да и теперь это сообщение из Парижа мало чем нам помогает.

— Но ведь оно наверняка ставит точку в вопросе о гибели этого человека.

— Гибель этого человека — всего лишь случайность, ничтожный эпизод в сравнении с нашей истинной задачей: разыскать документ и предотвратить европейскую катастрофу. За последние три дня произошло только одно важное событие — а именно то, что не произошло ничего. Я едва ли не ежечасно получаю донесения от правительства, и ясно, что нигде в Европе нет ни малейших признаков смуты. Так вот, если бы это письмо гуляло на воле… нет, не может оно гулять на воле… но если оно не на воле, то где же оно? У кого оно? Почему его не пускают в ход? Вот вопрос, что молотом стучит у меня в голове. Неужели то была лишь случайность, что Лукас погиб в ту самую ночь, когда исчезло письмо? Дошло ли до него это письмо вообще? А если дошло, отчего его нет среди его бумаг? Не увезла ли его с собой эта его помешанная жена? А если так, то не у неё ли оно в парижском доме? Как мне искать его там, не пробудив подозрений французской полиции? Это дело, дорогой Уотсон, из тех, где закон опасен для нас не меньше, чем сами преступники. Всякий против нас, и однако же на карте стоят колоссальные интересы. Доведи я его до благополучного конца — и оно, несомненно, станет венцом всей моей карьеры. А, вот и последние вести с фронта! — Он торопливо взглянул на поданную записку. — Ого! Похоже, Лестрейд подметил нечто любопытное. Надевайте шляпу, Уотсон, и мы вместе прогуляемся в Вестминстер.

Я впервые оказался на месте преступления — в высоком, закопчённом, узкогрудом доме, чопорном, строгом и основательном, как и век, его породивший. В переднем окне маячила бульдожья физиономия Лестрейда, и он тепло приветствовал нас, когда рослый констебль отворил дверь и впустил нас. Комната, в которую нас провели, была той самой, где совершилось преступление, но от него не осталось теперь и следа, если не считать безобразного неровного пятна на ковре. Ковёр этот был небольшим квадратным половиком посреди комнаты, окружённым широким пространством прекрасного старинного паркета из квадратных плашек, отполированного до блеска. Над камином красовался великолепный трофей из оружия, одним из которых и воспользовались в ту трагическую ночь. У окна стоял роскошный письменный стол, и каждая мелочь в этой комнате — картины, коврики, драпировки — говорила о вкусе, роскошном едва ли не до изнеженности.

— Читали парижские новости? — спросил Лестрейд.

Холмс кивнул.

— Наши французские приятели на сей раз, кажется, попали в самую точку. Всё, без сомнения, было именно так, как они говорят. Она постучалась в дверь — визит-сюрприз, полагаю, ведь он держал свою жизнь по отдельным водонепроницаемым отсекам, — он впустил её, не мог же он оставить её на улице. Она рассказала ему, как выследила его, стала осыпать упрёками. Слово за слово, а кинжал под рукой — вот и конец не заставил себя ждать. Впрочем, всё это произошло не в одно мгновение, ведь стулья все были отброшены вон в тот угол, и один он держал в руке, точно пытался им от неё обороняться. Всё нам ясно как на ладони, будто мы сами это видели.

Холмс поднял брови.

— И всё же вы послали за мной?

— Ах да, это уже другое дело — сущий пустяк, но как раз из тех, что вас занимают, — странность, знаете ли, нечто, что вы бы назвали причудой. К главному оно отношения не имеет — да и не может иметь, если рассудить.

— В чём же дело?

— Ну, видите ли, после преступления такого рода мы очень бережно сохраняем всё как было. Ничего не сдвигали. Офицер тут дежурит день и ночь. А нынче утром, когда покойника похоронили и следствие — по крайней мере, в том, что касается этой комнаты, — было закончено, мы подумали, что можно бы немного прибраться. Вот этот ковёр. Видите, он не прикреплён, просто лежит себе. Понадобилось нам его приподнять. И мы обнаружили…

— Ну? Что же вы обнаружили?

Лицо Холмса напряглось от тревожного ожидания.

— Право, вам и за сто лет не угадать, что мы обнаружили. Видите вон то пятно на ковре? Так вот, должно же было немало просочиться насквозь, не правда ли?

— Несомненно должно было.

— А теперь вы удивитесь, узнав, что на белом паркете под ним нет никакого соответствующего пятна.

— Нет пятна? Но ведь должно…

— Да, вы бы так и сказали. А факт остаётся фактом — пятна нет.

Он взялся за угол ковра и, отвернув его, показал, что так оно и есть на самом деле.

— Но ведь исподняя сторона запачкана так же, как верхняя. Должен был остаться след.

Лестрейд хихикнул от удовольствия, что сумел поставить в тупик прославленного знатока.

— А теперь я вам покажу разгадку. Второе пятно есть, только оно не совпадает с первым. Убедитесь сами. — С этими словами он отвернул другой край ковра, и там, разумеется, на квадратной белой плашке старинного паркета зияло большое багровое пятно. — Что вы на это скажете, мистер Холмс?

— Да это же проще простого. Оба пятна прежде совпадали, но ковёр перевернули. Раз он квадратный и не прикреплён, сделать это было легко.

— Мистер Холмс, официальной полиции не нужны ваши подсказки, чтобы понять, что ковёр перевернули. Это и без того ясно, ведь пятна лежат одно над другим, если положить ковёр вот эдак. Но что я хочу знать, так это — кто сдвинул ковёр и зачем?

По застывшему лицу Холмса я видел, что он весь дрожит от внутреннего возбуждения.

— Послушайте, Лестрейд, — сказал он, — этот констебль в коридоре всё время дежурил тут?

— Да, всё время.

— Так вот вам мой совет. Допросите его хорошенько. Только не при нас. Мы подождём здесь. Уведите его в заднюю комнату. С глазу на глаз вам скорее удастся вырвать у него признание. Спросите, как он посмел впускать сюда людей и оставлять их одних в этой комнате. Не спрашивайте, делал ли он это. Считайте это доказанным. Скажите ему, что вам известно — здесь кто-то был. Нажмите на него. Скажите ему, что полное признание — его единственный шанс на прощение. Сделайте всё в точности, как я говорю!

— Клянусь честью, уж если он что знает, я из него это вытяну! — вскричал Лестрейд. Он ринулся в прихожую, и спустя несколько мгновений его грозный голос загремел из задней комнаты.

— Живо, Уотсон, живо! — воскликнул Холмс с исступлённым нетерпением. Вся демоническая сила этого человека, скрытая под личиной вялого равнодушия, вырвалась наружу в приступе неистовой энергии. Он сорвал половик с пола и в тот же миг очутился на четвереньках, впиваясь пальцами в каждую из плашек паркета под ним. Одна повернулась вбок, когда он вонзил ногти в её край. Она откинулась на петле, будто крышка ящика. Под ней открылась небольшая чёрная полость. Холмс жадно запустил в неё руку и вытащил её с горьким рыком гнева и разочарования. Полость была пуста.

— Скорее, Уотсон, скорее! Ставьте всё на место! — Деревянную крышку водворили обратно, и половик едва успели расправить, как в коридоре послышался голос Лестрейда. Он застал Холмса лениво прислонившимся к каминной полке, с видом смиренным и терпеливым, силящимся подавить неудержимую зевоту.

— Простите, что заставил вас ждать, мистер Холмс, я вижу, что вся эта история наскучила вам до смерти. Ну что ж, он сознался, всё как есть. Заходите сюда, Макферсон. Пусть эти джентльмены услышат о вашем совершенно непростительном поведении.

Рослый констебль, весь красный и полный раскаяния, бочком протиснулся в комнату.

— Я, право, ничего дурного не замышлял, сэр. Вчера под вечер к двери подошла молодая женщина — домом ошиблась, вот что. Ну и разговорились мы. Одиноко ведь тут дежурить целый день напролёт.

— Ну, а дальше что было?

— Захотелось ей поглядеть, где совершилось преступление, — про него, говорит, в газетах читала. Была она из себя весьма приличная, речистая молодая женщина, сэр, и я не увидел ничего худого в том, чтоб дать ей одним глазком взглянуть. Как увидала она то пятно на ковре, так и повалилась на пол, лежит будто мёртвая. Я кинулся в заднюю комнату за водой, да привести её в чувство не смог. Тогда сбегал я за угол в «Плющ» за бренди, а покуда вернулся, молодая женщина уже очнулась и была такова — застыдилась, надо думать, и не осмелилась мне на глаза показаться.

— А как насчёт того, что половик сдвинули?

— Ну, сэр, он и вправду был малость смят, когда я вернулся. Понимаете, она ведь на него упала, а лежит он на полированном полу, и ничто его не держит. Я потом его и расправил.

— Пусть это будет вам уроком, что меня вы не проведёте, констебль Макферсон, — сказал Лестрейд с достоинством. — Вы, без сомнения, полагали, что ваше нарушение долга останется навеки нераскрытым, а между тем одного взгляда на этот половик оказалось довольно, чтобы я убедился: кого-то впускали в комнату. Ваше счастье, любезный, что ничего не пропало, не то не миновать бы вам беды. Сожалею, что побеспокоил вас из-за такой мелочи, мистер Холмс, но я подумал, что вас заинтересует это несовпадение второго пятна с первым.

— Разумеется, это было в высшей степени любопытно. Скажите, констебль, эта женщина была здесь только раз?

— Да, сэр, только раз.

— Кто она такая?

— Имени не знаю, сэр. Отзывалась на объявление насчёт машинописи, да номером ошиблась — весьма приятная, благовоспитанная молодая женщина, сэр.

— Высокая? Красивая?

— Да, сэр, статная была молодая женщина. Пожалуй, можно сказать, что красивая. А кто-то, может, сказал бы, что и очень красивая. «Ах, констебль, позвольте мне одним глазком взглянуть!» — говорит. Была она, как бы это сказать, эдакая ласковая да вкрадчивая, и я подумал, что не будет большой беды, коли дам ей просунуть голову в дверь.

— Как она была одета?

— Скромно, сэр, — длинная накидка до самых пят.

— В котором часу это было?

— Как раз смеркаться начинало. Фонари уже зажигали, когда я возвращался с бренди.

— Прекрасно, — сказал Холмс. — Идёмте, Уотсон, полагаю, нас ждёт более важная работа в другом месте.

Когда мы выходили из дома, Лестрейд остался в передней комнате, а раскаявшийся констебль отворил нам дверь. Холмс на ступеньке обернулся и поднял что-то в руке. Констебль пристально уставился на предмет.

— Боже правый, сэр! — вскричал он с изумлением на лице. Холмс приложил палец к губам, спрятал руку обратно в нагрудный карман и, когда мы завернули за угол, разразился смехом. — Превосходно! — сказал он. — Идёмте, друг мой Уотсон, занавес поднимается для последнего действия. Вам будет отрадно услышать, что войны не будет, что достопочтенный Трелони Хоуп не потерпит урона в своей блистательной карьере, что неосмотрительный монарх не понесёт кары за свою неосмотрительность, что премьер-министру не придётся распутывать никаких европейских осложнений и что при некоторой ловкости и распорядительности с нашей стороны никто ни на грош не пострадает от того, что могло бы обернуться прескверной историей.

Душа моя преисполнилась восхищения перед этим необыкновенным человеком.

— Вы разгадали её! — вскричал я.

— Не совсем, Уотсон. Есть кое-какие пункты, что остаются тёмными, как и прежде. Но у нас в руках так много, что мы будем сами виноваты, если не добудем остального. Мы отправляемся прямо на Уайтхолл-террас и доведём дело до развязки.

Когда мы прибыли в резиденцию министра по европейским делам, Шерлок Холмс осведомился о леди Хильде Трелони Хоуп. Нас провели в утреннюю гостиную.

— Мистер Холмс! — воскликнула дама, и лицо её порозовело от негодования. — Это, право же, в высшей степени несправедливо и неблагородно с вашей стороны. Я желала, как я вам объяснила, сохранить свой визит к вам в тайне, дабы муж мой не подумал, будто я вмешиваюсь в его дела. А вы компрометируете меня, являясь сюда и тем самым обнаруживая, что между нами существуют деловые отношения.

— К несчастью, сударыня, у меня не было иного выхода. Мне поручено вернуть эту чрезвычайно важную бумагу. А потому я вынужден просить вас, сударыня, будьте так добры вручить её мне.

Дама вскочила на ноги, и румянец в одно мгновение схлынул с её прекрасного лица. Глаза её остекленели, она пошатнулась — я подумал, что она вот-вот лишится чувств. Но затем великим усилием она справилась с потрясением, и безмерное изумление вместе с негодованием вытеснили с её лица всякое иное выражение.

— Вы... вы оскорбляете меня, мистер Холмс.

— Полноте, сударыня, это бесполезно. Отдайте письмо.

Она метнулась к звонку.

— Дворецкий проводит вас.

— Не звоните, леди Хильда. Если вы позвоните, то все мои усердные старания избежать скандала пойдут прахом. Отдайте письмо — и всё уладится. Если вы будете действовать со мной заодно, я всё устрою. Если же вы станете противиться мне, я буду вынужден вас разоблачить.

Она стояла в горделивом вызове, царственная фигура, устремив на него взгляд, словно желала прочесть самую его душу. Рука её лежала на звонке, но она удержалась и не позвонила.

— Вы пытаетесь запугать меня. Не слишком-то это по-мужски, мистер Холмс, — являться сюда и запугивать женщину. Вы говорите, что вам нечто известно. Что же именно вам известно?

— Прошу вас, сударыня, сядьте. Вы ушибётесь, если упадёте. Я не скажу ни слова, пока вы не сядете. Благодарю вас.

— Я даю вам пять минут, мистер Холмс.

— Хватит и одной, леди Хильда. Мне известно о вашем визите к Эдуардо Лукасу, о том, как вы передали ему этот документ, о вашем хитроумном возвращении в комнату вчера вечером и о том, каким образом вы извлекли письмо из тайника под ковром.

Она смотрела на него, побелев как полотно, и дважды сглотнула, прежде чем смогла заговорить.

— Вы безумны, мистер Холмс, вы безумны! — вскричала она наконец.

Он достал из кармана небольшой кусочек картона. То было лицо женщины, вырезанное из портрета.

— Я захватил это с собой, полагая, что оно может пригодиться, — сказал он. — Полисмен опознал его.

Она ахнула, и голова её откинулась на спинку кресла.

— Полноте, леди Хильда. Письмо у вас. Дело ещё можно уладить. У меня нет ни малейшего желания навлекать на вас беду. Мой долг будет исполнен, как только я верну потерянное письмо вашему мужу. Послушайтесь моего совета и будьте со мной откровенны. Это ваш единственный шанс.

Мужество её было достойно восхищения. Даже теперь она не желала признавать поражение.

— Повторяю вам, мистер Холмс, вы находитесь во власти какого-то нелепого заблуждения.

Холмс поднялся с кресла.

— Мне жаль вас, леди Хильда. Я сделал для вас всё, что мог. Вижу, что всё оказалось напрасным.

Он позвонил. Вошёл дворецкий.

— Дома ли мистер Трелони Хоуп?

— Он будет дома, сэр, без четверти час.

Холмс взглянул на часы.

— Ещё четверть часа, — сказал он. — Прекрасно, я подожду.

Не успел дворецкий затворить за собою дверь, как леди Хильда уже стояла на коленях у ног Холмса, простирая к нему руки, обратив вверх своё прекрасное лицо, мокрое от слёз.

— О, пощадите меня, мистер Холмс! Пощадите! — молила она в неистовом порыве мольбы. — Ради всего святого, не говорите ему! Я так люблю его! Я не хотела бы бросить ни единой тени на его жизнь, а это, я знаю, разбило бы его благородное сердце.

Холмс поднял её.

— Я рад, сударыня, что вы образумились хотя бы в эту последнюю минуту! Нельзя терять ни мгновения. Где письмо?

Она стремительно бросилась к письменному столу, отперла его и извлекла длинный голубой конверт.

— Вот оно, мистер Холмс. Лучше бы мне никогда его не видеть!

— Как же нам вернуть его на место? — пробормотал Холмс. — Скорее, скорее, надо что-нибудь придумать! Где депешный ящик?

— По-прежнему в его спальне.

— Какая удача! Скорее, сударыня, несите его сюда! — Мгновение спустя она уже появилась с плоской красной шкатулкой в руках.

— Как вы открывали её прежде? У вас есть второй ключ? Ну да, разумеется, есть. Отпирайте!

Из-за корсажа леди Хильда достала маленький ключик. Шкатулка распахнулась. Она была битком набита бумагами. Холмс засунул голубой конверт в самую их глубину, между листами какого-то другого документа. Шкатулку закрыли, заперли и отнесли обратно в спальню.

— Теперь мы готовы к его приходу, — сказал Холмс. — У нас ещё есть десять минут. Я иду на многое, чтобы выгородить вас, леди Хильда. В благодарность за это вы проведёте оставшееся время, откровенно поведав мне подлинный смысл этого удивительного дела.

— Мистер Холмс, я расскажу вам всё, — воскликнула дама. — О, мистер Холмс, я скорее дала бы отрубить себе правую руку, чем причинила бы ему хоть миг горя! Нет во всём Лондоне женщины, которая любила бы своего мужа так, как люблю его я, и всё же, узнай он, как я поступила — как я была принуждена поступить, — он никогда не простил бы меня. Ведь честь его столь высока, что он не смог бы ни забыть, ни простить проступок в другом человеке. Помогите мне, мистер Холмс! На карту поставлено моё счастье, его счастье, самая наша жизнь!

— Скорее, сударыня, время не ждёт!

— Это было моё письмо, мистер Холмс, неосторожное письмо, написанное ещё до замужества, — глупое письмо, письмо порывистой, влюблённой девушки. Я не имела в виду ничего дурного, и всё же он счёл бы его преступным. Прочти он это письмо — и его доверие ко мне было бы разрушено навеки. Прошли годы с тех пор, как я его написала. Я думала, что всё это давно забыто. И вот наконец я узнала от этого человека, Лукаса, что письмо попало к нему в руки и что он намерен предъявить его моему мужу. Я умоляла его о пощаде. Он сказал, что вернёт мне письмо, если я принесу ему некий документ, который он описал, хранящийся в депешном ящике моего мужа. В министерстве у него был какой-то соглядатай, поведавший ему о существовании этой бумаги. Он уверял меня, что моему мужу не будет от этого никакого вреда. Поставьте себя на моё место, мистер Холмс! Что мне оставалось делать?

— Довериться мужу.

— Я не могла, мистер Холмс, не могла! С одной стороны меня ждала верная гибель, с другой — как ни ужасно было похитить бумагу моего мужа, всё же в делах политики я не могла постичь последствий, тогда как в делах любви и доверия они были для меня слишком ясны. И я сделала это, мистер Холмс! Я сняла слепок с его ключа. Этот человек, Лукас, изготовил дубликат. Я отперла депешный ящик, взяла бумагу и отнесла её на Годольфин-стрит.

— Что же произошло там, сударыня?

— Я постучала в дверь, как было условлено. Лукас отворил. Я прошла вслед за ним в его комнату, оставив за собою дверь в прихожую приоткрытой, ибо боялась остаться с этим человеком наедине. Помню, когда я входила, снаружи стояла какая-то женщина. Дело наше было улажено быстро. Моё письмо лежало у него на столе, я вручила ему документ. Он отдал мне письмо. В это самое мгновение у двери раздался шум. В коридоре послышались шаги. Лукас быстро отогнул дорожку на полу, сунул документ в какой-то тайник и прикрыл его.

— Что было потом, похоже на какой-то жуткий сон. Мне видится смуглое, искажённое яростью лицо, слышится женский голос, кричавший по-французски: «Не напрасно я ждала! Наконец-то, наконец-то я застала тебя с нею!» Завязалась дикая борьба. Я видела, как он схватил стул, а в её руке блеснул нож. Я бросилась прочь от этой чудовищной сцены, выбежала из дома и лишь на следующее утро из газеты узнала об ужасной развязке. В ту ночь я была счастлива, ибо письмо было у меня, а что готовило мне будущее, я ещё не ведала.

— Только на следующее утро я поняла, что лишь променяла одну беду на другую. Горе моего мужа из-за пропажи бумаги надрывало мне сердце. Я едва удержалась, чтобы тут же не пасть к его ногам и не рассказать ему всё, что я совершила. Но это опять-таки означало бы признание в прошлом. В то утро я явилась к вам, дабы понять всю чудовищность моего проступка. С той минуты, как я осознала её, все мои помыслы обратились к одной-единственной мысли — вернуть бумагу моего мужа. Она должна была по-прежнему лежать там, куда её спрятал Лукас, ибо он укрыл её ещё до того, как эта страшная женщина вошла в комнату. Не приди она — я никогда не узнала бы о его тайнике. Но как мне было проникнуть в комнату? Два дня я следила за домом, но дверь ни разу не оставалась открытой. Вчера вечером я сделала последнюю попытку. Что я сделала и как мне это удалось, вы уже знаете. Я принесла бумагу с собой и думала уничтожить её, ибо не видела способа вернуть её, не признавшись в своей вине мужу. Боже, я слышу его шаги на лестнице!

Министр по европейским делам взволнованно ворвался в комнату.

— Есть новости, мистер Холмс, есть новости? — вскричал он.

— У меня есть некоторые надежды.

— Ах, слава богу! — Лицо его просияло. — Со мной завтракает премьер-министр. Может ли он разделить ваши надежды? У него стальные нервы, и всё же я знаю, что он почти не спал с той поры, как случилось это ужасное происшествие. Джейкобс, будьте добры, попросите премьер-министра подняться сюда. Что же до тебя, дорогая, боюсь, это дело политики. Мы присоединимся к тебе в столовой через несколько минут.

Премьер-министр держался сдержанно, но по блеску его глаз и по подрагиванию костлявых рук я видел, что он разделяет волнение своего молодого коллеги.

— Как я понимаю, вам есть о чём сообщить, мистер Холмс?

— Пока лишь нечто отрицательное, — ответил мой друг. — Я навёл справки повсюду, где письмо могло бы оказаться, и уверен, что никакой опасности можно не опасаться.

— Но этого недостаточно, мистер Холмс. Мы не можем вечно жить на этаком вулкане. Нам нужно нечто определённое.

— Я надеюсь это получить. Потому-то я и здесь. Чем больше я размышляю об этом деле, тем сильнее убеждаюсь, что письмо вовсе не покидало этого дома.

— Мистер Холмс!

— Иначе оно к настоящему времени наверняка стало бы достоянием гласности.

— Но зачем кому-либо брать письмо лишь для того, чтобы хранить его у себя дома?

— Я не убеждён, что кто-либо вообще его брал.

— Тогда как же оно могло исчезнуть из депешного ящика?

— Я не убеждён, что оно вообще из него исчезало.

— Мистер Холмс, эти шутки весьма неуместны. Я даю вам слово, что письмо покинуло ящик.

— Осматривали ли вы ящик со вторника утром?

— Нет. В том не было надобности.

— Вы вполне могли его не заметить.

— Немыслимо, говорю я вам.

— А я в этом не убеждён. Мне доводилось видеть, как случаются подобные вещи. Полагаю, там лежат и другие бумаги. Что ж, оно могло затеряться среди них.

— Оно лежало сверху.

— Кто-нибудь мог встряхнуть ящик и сдвинуть его.

— Нет-нет, я вынимал всё до последней бумаги.

— Право же, это легко решить, Хоуп, — сказал премьер. — Пусть принесут депешный ящик.

Министр позвонил.

— Джейкобс, принесите мой депешный ящик. Это фарс и пустая трата времени, но всё же, если ничто иное вас не удовлетворит, будь по-вашему. Благодарю вас, Джейкобс, поставьте его сюда. Ключ я всегда носил на часовой цепочке. Вот, видите, бумаги. Письмо от лорда Мерроу, донесение сэра Чарлза Харди, меморандум из Белграда, записка о русско-германских хлебных пошлинах, письмо из Мадрида, записка от лорда Флауэрса... Боже милостивый! Что это? Лорд Беллинджер! Лорд Беллинджер!

Премьер выхватил голубой конверт у него из рук.

— Да, это оно — и письмо цело. Хоуп, поздравляю вас.

— Благодарю вас! Благодарю вас! Какая тяжесть свалилась с моего сердца. Но это непостижимо, невозможно. Мистер Холмс, вы волшебник, вы чародей! Откуда вы знали, что оно там?

— Оттого, что я знал: больше ему быть негде.

— Я не верю своим глазам! — Он в исступлении бросился к двери. — Где моя жена? Я должен сказать ей, что всё уладилось. Хильда! Хильда! — донёсся до нас его голос с лестницы.

Премьер посмотрел на Холмса, и в глазах его мелькнула искорка.

— Полноте, сэр, — сказал он. — Здесь кроется нечто большее, чем видно на первый взгляд. Каким образом письмо вернулось в ящик?

Холмс с улыбкой отвернулся от пронзительного взора этих удивительных глаз.

— У нас тоже есть свои дипломатические тайны, — сказал он и, подхватив шляпу, направился к двери.

КОНЕЦ