Capítulo 11 de 13

Приключение с пропавшим регбистом

Мы в достаточной мере привыкли получать на Бейкер-стрит причудливые телеграммы, но одна из них мне запомнилась особенно — она пришла хмурым февральским утром, лет семь или восемь тому назад, и заставила мистера Шерлока Холмса добрую четверть часа ломать голову. Адресована она была ему и гласила:

Прошу дождаться меня. Ужасное несчастье. Пропал крайний трёхчетвертной правого крыла, без него завтра никак. ОВЕРТОН.

— Штемпель Стрэнда, отправлено в десять тридцать шесть, — проговорил Холмс, перечитывая телеграмму снова и снова. — Мистер Овертон был явно изрядно взволнован, когда её посылал, а оттого и не вполне вразумителен. Ну что ж, полагаю, он будет здесь как раз к тому времени, как я проштудирую «Таймс», и тогда мы всё узнаем. В нынешние застойные дни я был бы рад даже самой пустячной задачке.

Дела и вправду шли у нас крайне вяло, и я научился страшиться подобных периодов бездействия, ибо знал по опыту, что мозг моего товарища работал столь ненормально деятельно, что оставлять его без пищи для размышлений было небезопасно. Годами я мало-помалу отучал его от той наркотической страсти, которая некогда грозила оборвать его замечательную карьеру. Теперь я знал, что в обычных условиях он более не жаждет этого искусственного возбудителя, но мне было хорошо известно, что бес не издох, а лишь спит, и я не раз убеждался, что сон этот чуток и пробуждение недалеко, когда в пору праздности замечал осунувшееся лицо Холмса с его аскетическими чертами и угрюмую задумчивость в его глубоко посаженных, непроницаемых глазах. А потому я благословлял этого мистера Овертона, кем бы он ни был, — ведь он явился со своим загадочным посланием, чтобы нарушить то опасное затишье, которое несло моему другу больше угрозы, чем все бури его мятежной жизни.

Как мы и ожидали, вслед за телеграммой вскоре появился и её отправитель: визитная карточка мистера Сирила Овертона, Тринити-колледж, Кембридж, возвестила о прибытии огромного молодого человека, шестнадцати стоунов сплошной кости и мышц, который заполнял собою весь дверной проём широкими плечами и переводил взгляд с одного из нас на другого, и красивое лицо его было измучено тревогой.

— Мистер Шерлок Холмс?

Мой товарищ поклонился.

— Я был в Скотленд-Ярде, мистер Холмс. Виделся с инспектором Стэнли Хопкинсом. Он посоветовал мне обратиться к вам. Сказал, что дело, насколько он может судить, скорее по вашей части, чем по части обыкновенной полиции.

— Прошу вас, садитесь и расскажите, в чём дело.

— Это ужасно, мистер Холмс, просто ужасно! Удивляюсь, как я до сих пор не поседел. Годфри Стонтон — вы, разумеется, о нём слышали? Да он же попросту та ось, вокруг которой вращается вся команда. Я бы охотнее пожертвовал двумя игроками из схватки, лишь бы Годфри стоял у меня в линии трёхчетвертных. Пас ли, захват ли, дриблинг ли — никто ему в подмётки не годится, а к тому же у него голова на плечах, и он умеет держать нас всех вместе. Что же мне теперь делать? Вот о чём я вас спрашиваю, мистер Холмс. Есть, правда, Мурхаус, первый запасной, но он натаскан на полузащитника и вечно норовит забиться в самую схватку, вместо того чтобы держаться на бровке. Штрафные, спору нет, бьёт отменно, да только чутья у него нет, и в рывке он ни к чёрту. Да что там — Мортон или Джонсон, эти оксфордские вихри, обошли бы его играючи. Стивенсон, положим, быстр, но он не умеет бить с отскока от линии двадцати пяти ярдов, а трёхчетвертной, который не годится ни на удар с рук, ни на удар с отскока, одной только скоростью места себе не заслужит. Нет, мистер Холмс, мы пропали, если вы не поможете мне отыскать Годфри Стонтона.

Мой друг с насмешливым изумлением выслушал эту длинную речь, которая изливалась с необычайным пылом и жаром, причём всякий довод вколачивался пришлёпыванием мясистой ладони по колену оратора. Когда наш посетитель умолк, Холмс протянул руку и снял с полки том своей картотеки на букву «S». На сей раз он тщетно рылся в этой сокровищнице разнообразнейших сведений.

— Есть тут Артур Х. Стонтон, подающий надежды молодой мошенник, — проговорил он, — был и Генри Стонтон, которого я помог отправить на виселицу, но Годфри Стонтон — имя для меня новое.

Теперь настал черёд удивляться нашему гостю.

— Как же так, мистер Холмс, я-то думал, вы всё на свете знаете, — сказал он. — Стало быть, если вы никогда не слыхали о Годфри Стонтоне, то и Сирила Овертона не знаете?

Холмс добродушно покачал головой.

— Боже правый! — вскричал атлет. — Да ведь я был первым запасным в матче Англии против Уэльса, а весь этот год водил университетскую сборную! Но это ещё пустяки! Я и помыслить не мог, что в Англии сыщется живая душа, которой неведом Годфри Стонтон, лучший трёхчетвертной, гордость Кембриджа, Блэкхита и пяти международных встреч. Господи боже, мистер Холмс, да где же вы жили?

Холмс рассмеялся простодушному изумлению юного великана.

— Вы живёте в ином мире, чем я, мистер Овертон, — в мире более отрадном и здоровом. Мои щупальца тянутся во множество слоёв общества, но никогда, к счастью, не проникали в любительский спорт — самое доброе и здоровое, что есть в Англии. Впрочем, ваш нежданный визит нынче утром показывает мне, что даже в том мире свежего воздуха и честной игры может найтись работа и для меня. А посему, любезный сэр, прошу вас, садитесь и расскажите мне, не спеша и спокойно, что же именно произошло и какой помощи вы от меня ждёте.

Лицо юного Овертона приняло озабоченное выражение человека, более привычного пускать в ход мышцы, нежели ум, но мало-помалу, со множеством повторов и невнятностей, которые я опущу в его повествовании, он изложил нам свою странную историю.

— Дело обстоит так, мистер Холмс. Как я уже сказал, я капитан регбийной команды Кембриджского университета, а Годфри Стонтон — мой лучший игрок. Завтра мы играем с Оксфордом. Вчера мы все приехали и остановились в частной гостинице Бентли. В десять часов я обошёл всех и убедился, что ребята улеглись на боковую, — ведь я стою за строгий режим и крепкий сон, чтобы держать команду в форме. С Годфри я перекинулся парой слов перед тем, как он лёг. Мне показалось, что он бледен и чем-то встревожен. Я спросил, что стряслось. Он ответил, что всё в порядке — так, лёгкая головная боль. Я пожелал ему спокойной ночи и ушёл. Полчаса спустя швейцар сообщает мне, что какой-то мужлан с бородой явился с запиской для Годфри. Тот ещё не ложился, и записку отнесли к нему в комнату. Годфри прочёл её и повалился в кресло, будто его обухом по голове хватили. Швейцар до того перепугался, что уже собрался идти за мной, но Годфри его остановил, выпил воды и взял себя в руки. Затем он спустился вниз, сказал несколько слов человеку, ожидавшему в холле, и оба вышли вместе. В последний раз швейцар видел, как они чуть ли не бегом устремились по улице в сторону Стрэнда. Нынче утром комната Годфри оказалась пуста, постель нетронута, а все его вещи лежали ровно так, как я видел их накануне вечером. Он ушёл в единый миг с этим незнакомцем, и с тех пор от него ни слова. Я не верю, что он вообще вернётся. Годфри был спортсменом до мозга костей и ни за что не бросил бы тренировки, не подвёл бы своего капитана, кабы не какая-то причина, что оказалась ему не по силам. Нет, у меня такое чувство, будто он ушёл навсегда и мы больше никогда его не увидим.

Шерлок Холмс с глубочайшим вниманием выслушал это необычайное повествование.

— И что же вы предприняли? — спросил он.

— Я телеграфировал в Кембридж — узнать, не слыхали ли о нём там. Ответ получил. Его никто не видел.

— Мог ли он вернуться в Кембридж?

— Да, есть поздний поезд — в четверть двенадцатого.

— Но, насколько вам удалось выяснить, он на него не сел?

— Нет, его никто не видел.

— Что вы сделали дальше?

— Я телеграфировал лорду Маунт-Джеймсу.

— Отчего именно лорду Маунт-Джеймсу?

— Годфри сирота, а лорд Маунт-Джеймс — его ближайший родственник, дядя, если не ошибаюсь.

— Вот как. Это проливает новый свет на дело. Лорд Маунт-Джеймс — один из богатейших людей в Англии.

— Так и я слыхал от Годфри.

— И ваш друг был с ним в близком родстве?

— Да, он был его наследником, а старику уже под восемьдесят, и вдобавок он весь издёрган подагрой. Говорят, он мог бы натирать мелом кий прямо суставами пальцев. Годфри он за всю жизнь не дал ни шиллинга, ведь он отъявленный скряга, но рано или поздно всё достанется племяннику.

— Получили ли вы ответ от лорда Маунт-Джеймса?

— Нет.

— Какая же причина могла побудить вашего друга отправиться к лорду Маунт-Джеймсу?

— Ну, что-то тревожило его накануне вечером, и если дело было в деньгах, то возможно, что он подался бы к ближайшему родственнику, у которого их столько, хотя, по всему, что я слышал, надежды получить от него хоть что-нибудь у него было немного. Годфри не жаловал старика. Он не пошёл бы к нему без крайней нужды.

— Что ж, это мы вскоре установим. Если ваш друг направлялся к своему родственнику, лорду Маунт-Джеймсу, вам придётся тогда объяснить, зачем в столь поздний час явился этот угрюмый субъект и отчего его приход вызвал такое волнение.

Сирил Овертон стиснул голову руками. — Ничего не могу понять, — вымолвил он.

— Ну-ну, у меня свободный день, и я с удовольствием займусь этим делом, — сказал Холмс. — Я настоятельно советую вам готовиться к матчу, не рассчитывая на этого молодого джентльмена. Как вы сами говорите, лишь неодолимая необходимость могла вырвать его прочь подобным образом, и та же необходимость, по всей вероятности, удержит его вдали. Давайте-ка вместе заглянем в гостиницу и посмотрим, не сможет ли швейцар пролить на дело новый свет.

Шерлок Холмс был непревзойдённым мастером в искусстве располагать к себе робкого свидетеля, и очень скоро, наедине в покинутой комнате Годфри Стонтона, он вытянул из швейцара всё, что тот мог рассказать. Ночной посетитель не был джентльменом, но не был он и рабочим человеком. Он был попросту, как выразился швейцар, «мужчина так себе, серединка на половинку», лет пятидесяти, с проседью в бороде, бледнолицый, скромно одетый. Он и сам казался взволнованным. Швейцар заметил, что рука его дрожала, когда он протягивал записку. Годфри Стонтон сунул записку в карман. В холле Стонтон не подал этому человеку руки. Они обменялись несколькими фразами, из которых швейцар разобрал лишь одно слово — «время». Затем они поспешно удалились уже описанным образом. По часам в холле было ровно половина одиннадцатого.

— Погодите, — проговорил Холмс, усаживаясь на кровать Стонтона. — Вы дневной швейцар, не так ли?

— Да, сэр, я сменяюсь в одиннадцать.

— Ночной швейцар, полагаю, ничего не видел?

— Нет, сэр, одна компания вернулась поздно из театра. Больше никого.

— Вы дежурили вчера весь день?

— Да, сэр.

— Передавали ли вы мистеру Стонтону какие-либо сообщения?

— Да, сэр, одну телеграмму.

— Вот как! Это любопытно. В котором часу это было?

— Около шести.

— Где был мистер Стонтон, когда получил её?

— Здесь, у себя в комнате.

— Присутствовали ли вы при том, как он её распечатал?

— Да, сэр, я подождал — вдруг понадобится ответ.

— И что же, понадобился?

— Да, сэр, он написал ответ.

— И вы его отнесли?

— Нет, он отнёс его сам.

— Но написал он его при вас.

— Да, сэр. Я стоял у двери, а он сидел спиной ко мне вон за тем столом. Написав ответ, он сказал: «Ладно, швейцар, это я отнесу сам».

— Чем он писал?

— Пером, сэр.

— Бланк телеграммы был из этих, что на столе?

— Да, сэр, он взял верхний.

Холмс поднялся. Взяв бланки, он отнёс их к окну и тщательно осмотрел тот, что лежал сверху.

— Жаль, что он писал не карандашом, — сказал он, с досадой пожав плечами и снова бросив их на стол. — Как вы, без сомнения, не раз замечали, Уотсон, оттиск обыкновенно проходит насквозь — обстоятельство, расстроившее не один счастливый брак. Однако здесь я не нахожу никаких следов. Зато я с радостью замечаю, что писал он широким гусиным пером, и едва ли можно сомневаться, что мы отыщем какой-нибудь отпечаток на этом бюваре. Ага, вот же — наверняка это оно самое!

Он оторвал полоску промокательной бумаги и повернул к нам следующие иероглифы:

иероглифы

Сирил Овертон пришёл в сильное волнение. — Поднесите к зеркалу! — вскричал он.

— В этом нет нужды, — сказал Холмс. — Бумага тонкая, и с обратной стороны текст читается сам собой. Вот, извольте. — Он перевернул полоску, и мы прочли:

обратная сторона

— Итак, это самый хвост телеграммы, которую Годфри Стонтон отправил за несколько часов до своего исчезновения. По меньшей мере шесть слов послания от нас ускользнули, но то, что осталось, — «Спасите нас, ради всего святого!» — доказывает, что этот молодой человек видел надвигающуюся на него грозную опасность, от которой его мог оградить кто-то другой. «Нас», заметьте! Тут замешан ещё один человек. Кто же это, как не бледнолицый бородач, который и сам казался в столь взвинченном состоянии? Какова же связь между Годфри Стонтоном и бородачом? И к какому третьему лицу оба они обратились за помощью против нависшей угрозы? Вот к чему уже свелись наши поиски.

— Нам остаётся лишь узнать, кому адресована эта телеграмма, — предложил я.

— Именно так, дорогой мой Уотсон. Ваше соображение, сколь оно ни глубокомысленно, уже приходило мне в голову. Но, смею думать, вы могли заметить, что если запросить на почте копию чужого послания, то у чиновников порой обнаруживается некоторое нежелание оказать вам услугу. В подобных делах столько канцелярской волокиты. Впрочем, я не сомневаюсь, что при некоторой деликатности и тонкости цели можно достигнуть. А пока, мистер Овертон, я хотел бы в вашем присутствии просмотреть эти бумаги, оставленные на столе.

Там лежала целая груда писем, счетов и записных книжек, которые Холмс перебирал и осматривал быстрыми, нервными пальцами, окидывая всё цепким, пронизывающим взглядом. — Здесь ничего, — сказал он наконец. — Кстати, ваш друг, полагаю, был здоровым молодым человеком — никаких недомоганий?

— Здоров как бык.

— Случалось ли вам видеть его больным?

— Ни единого дня. Он как-то залёживался с ушибом, да раз ещё вывихнул коленную чашечку, но это сущие пустяки.

— Возможно, он был не так крепок, как вам кажется. Мне думается, у него могла быть какая-то тайная забота. С вашего позволения, я захвачу одну-две из этих бумаг, вдруг они пригодятся нам в дальнейшем расследовании.

— Минуту, минуту! — раздался ворчливый голос, и, подняв глаза, мы увидели в дверях чудаковатого старичка, который дёргался и подёргивался всем телом. Он был одет в порыжевший чёрный сюртук, на голове красовался цилиндр с непомерно широкими полями, а шею облегал распущенный белый галстук — всё вместе придавало ему вид не то захолустного сельского пастора, то ли безмолвного факельщика на похоронах. И всё же, несмотря на потрёпанную и даже нелепую внешность, в голосе его слышался резкий треск, а в повадке — быстрая напористость, которая приковывала внимание.

— Кто вы такой, сэр, и по какому праву роетесь в бумагах этого джентльмена? — спросил он.

— Я частный сыщик и пытаюсь пролить свет на его исчезновение.

— Вот как? Пытаетесь? А кто вас на это уполномочил, а?

— Вот этот джентльмен, друг мистера Стонтона, обратился ко мне по совету Скотленд-Ярда.

— Кто вы такой, сэр?

— Я Сирил Овертон.

— Стало быть, это вы прислали мне телеграмму. Меня зовут лорд Маунт-Джеймс. Я примчался сюда так скоро, как только меня доставил бейсуотерский омнибус. Итак, вы наняли сыщика?

— Да, сэр.

— И готовы ли вы взять на себя расходы?

— Не сомневаюсь, сэр, что мой друг Годфри, когда мы его отыщем, охотно всё оплатит.

— А если его так и не найдут, а? Ответьте-ка мне на это!

— В таком случае, разумеется, его семья…

— Ничего подобного, сэр! — взвизгнул старичок. — С меня не рассчитывайте ни на пенни — ни на единый пенни! Зарубите себе это на носу, господин сыщик! Я единственная родня, какая есть у этого молодого человека, и заявляю вам, что ни за что не отвечаю. Если у него и есть какие-то виды на наследство, то лишь потому, что я никогда не сорил деньгами и не намерен начинать теперь. Что же до этих бумаг, которыми вы так вольно распоряжаетесь, то предупреждаю: если среди них окажется что-либо ценное, вы будете держать строгий ответ за то, как с ними обошлись.

— Прекрасно, сэр, — сказал Шерлок Холмс. — А могу ли я тем временем спросить, нет ли у вас собственных предположений о причине исчезновения этого молодого человека?

— Нет, сэр, никаких. Он достаточно взросл и достаточно велик, чтобы позаботиться о себе сам, и если ему хватило глупости потеряться, то я решительно отказываюсь взваливать на себя обязанность его разыскивать.

— Я вполне понимаю ваше положение, — сказал Холмс с лукавым огоньком в глазах. — Но, возможно, вы не совсем понимаете моё. Годфри Стонтон, по всей видимости, был человеком небогатым. Если его похитили, то никак не ради того, чем он владеет сам. Слава о вашем богатстве, лорд Маунт-Джеймс, разнеслась широко, и вполне возможно, что шайка грабителей захватила вашего племянника, дабы выведать у него сведения о вашем доме, ваших привычках и ваших сокровищах.

Лицо нашего неприятного гостя сделалось таким же белым, как его галстук.

— Господи, сэр, вот так мысль! Мне и в голову не приходило подобное злодейство! Каких только бесчеловечных негодяев не носит свет! Но Годфри славный малый — верный малый. Ничто на свете не заставило бы его выдать старого дядюшку. Я нынче же вечером велю перевезти всё столовое серебро в банк. А вы тем временем не жалейте усилий, господин сыщик! Прошу вас, переверните небо и землю, лишь бы вернуть его целым и невредимым. Что же до денег — что ж, на пять фунтов, а то и на все десять вы всегда можете на меня рассчитывать.

Даже в этом присмиревшем расположении духа благородный скряга не сообщил нам ничего, что могло бы пригодиться, ибо о частной жизни племянника знал он немного. Единственной нашей нитью оставалась оборванная телеграмма, и, зажав в руке её копию, Холмс отправился на поиски второго звена для своей цепи. Мы отделались от лорда Маунт-Джеймса, а Овертон ушёл посоветоваться с прочими членами команды о постигшем их несчастье.

Неподалёку от гостиницы находилась телеграфная контора. Мы остановились у её дверей.

— Стоит попробовать, Уотсон, — сказал Холмс. — Разумеется, имея ордер, мы могли бы потребовать корешки телеграмм, но до этого мы ещё не дошли. Едва ли в таком людном месте запоминают лица. Рискнём.

— Прошу простить за беспокойство, — обратился он самым вкрадчивым тоном к молодой особе за решётчатым окошком, — тут вышла небольшая накладка с телеграммой, которую я отправил вчера. Ответа я так и не получил и очень опасаюсь, что забыл поставить в конце своё имя. Не могли бы вы проверить, так ли это?

Молодая особа перебрала пачку корешков.

— В котором часу это было? — спросила она.

— В начале седьмого.

— Кому адресовано?

Холмс приложил палец к губам и покосился на меня.

— Последние слова в ней были «ради всего святого», — доверительно шепнул он, — я страшно тревожусь, что не получил ответа.

Молодая особа выдернула один из бланков.

— Вот она. Имени нет, — сказала она, разглаживая бланк на стойке.

— Ну, тогда всё понятно, отчего мне не ответили, — сказал Холмс. — Боже мой, до чего же я оплошал! Всего доброго, мисс, и премного благодарен, что успокоили меня. — Едва мы снова очутились на улице, он усмехнулся и потёр руки.

— Ну что? — спросил я.

— Мы продвигаемся, дорогой Уотсон, продвигаемся. У меня было семь разных способов взглянуть на эту телеграмму, но я вряд ли смел надеяться, что мне повезёт с первого же раза.

— И что же вы выиграли?

— Отправную точку для нашего расследования. — Он подозвал кэб. — Вокзал Кингс-Кросс, — бросил он.

— Стало быть, нам предстоит поездка?

— Да, полагаю, нам придётся вместе съездить в Кембридж. Все приметы, как мне кажется, указывают именно туда.

— Скажите, — спросил я, пока мы громыхали по Грейс-Инн-роуд, — есть ли у вас уже хоть какое-то подозрение относительно причины исчезновения? Не припомню среди всех наших дел ни одного, где побуждения были бы столь тёмными. Не думаете же вы всерьёз, будто его могли похитить, чтобы выведать что-нибудь против его богатого дядюшки?

— Признаюсь, дорогой Уотсон, что такое объяснение и мне не кажется особенно правдоподобным. Однако мне подумалось, что именно оно вернее всего заденет за живое этого крайне неприятного старика.

— И оно, бесспорно, задело; но что же вы предполагаете взамен?

— Могу назвать несколько версий. Согласитесь, что весьма любопытно и наводит на размышления то обстоятельство, что случай этот произошёл накануне важного матча и что затронул он единственного человека, чьё присутствие представляется незаменимым для успеха команды. Разумеется, это может быть и совпадением, но совпадением занятным. В любительском спорте пари не в ходу, зато среди публики немало заключается сторонних ставок, и вполне возможно, что кому-нибудь стоило бы взяться за игрока так же, как проходимцы со скачек берутся за скакуна. Вот вам одно объяснение. Второе, куда более очевидное, состоит в том, что этот молодой человек и в самом деле наследник крупного состояния, сколь бы скромны ни были его нынешние средства, и не исключено, что кто-то задумал захватить его ради выкупа.

— Но обе эти версии никак не считаются с телеграммой.

— Совершенно верно, Уотсон. Телеграмма по-прежнему остаётся единственным осязаемым, с чем нам приходится иметь дело, и мы не должны позволять своему вниманию отвлекаться от неё. Именно затем, чтобы пролить свет на смысл этой телеграммы, мы сейчас и держим путь в Кембридж. Путь нашего расследования пока тёмен, но я буду очень удивлён, если ещё до вечера мы его не прояснили или, во всяком случае, не продвинулись по нему изрядно.

Когда мы добрались до старинного университетского города, уже стемнело. На вокзале Холмс взял кэб и велел вознице ехать к дому доктора Лесли Армстронга. Несколько минут спустя мы остановились у большого особняка на самой оживлённой улице. Нас впустили, и после долгого ожидания мы были наконец допущены в кабинет, где застали доктора сидящим за столом.

О том, до какой степени я отстал от своей профессии, красноречиво говорит уже одно то, что имя Лесли Армстронга было мне незнакомо. Теперь-то я знаю, что он не только один из светил медицинского факультета университета, но и мыслитель с европейским именем в нескольких областях науки. Впрочем, даже не зная его блестящего послужного списка, нельзя было не проникнуться уважением при одном лишь взгляде на этого человека — на его квадратное, тяжёлое лицо, на задумчивые глаза под нависшими бровями, на гранитную лепку непреклонной челюсти. Человек глубокого характера, с острым умом, суровый, аскетичный, замкнутый, внушающий трепет — таким предстал предо мною доктор Лесли Армстронг. Он держал в руке карточку моего друга и поднял глаза без всякого удовольствия на своих угрюмых чертах.

— Мне знакомо ваше имя, мистер Шерлок Холмс, и мне известно ваше ремесло — ремесло, которого я отнюдь не одобряю.

— В этом, доктор, вы окажетесь заодно с каждым преступником в стране, — спокойно заметил мой друг.

— Поскольку усилия ваши направлены на пресечение преступлений, сэр, они, бесспорно, заслуживают поддержки всякого здравомыслящего члена общества, хотя я не сомневаюсь, что для этой цели вполне достаточно и официального сыска. Ваше призвание становится куда более уязвимым для упрёков тогда, когда вы суёте нос в тайны частных лиц, ворошите семейные дела, которые лучше было бы оставить скрытыми, и попутно отнимаете время у людей, куда более занятых, нежели вы сами. Вот сейчас, к примеру, мне следовало бы писать трактат, а не беседовать с вами.

— Не спорю, доктор; и всё же беседа наша может оказаться важнее трактата. Кстати, замечу вам, что мы делаем прямо противоположное тому, что вы столь справедливо порицаете, ибо стремимся предотвратить именно ту огласку частных дел, которая непременно последует, стоит делу попасть в руки официальной полиции. Смотрите на меня попросту как на нерегулярного лазутчика, что идёт впереди регулярных сил страны. Я пришёл расспросить вас о мистере Годфри Стонтоне.

— А что с ним?

— Вы ведь его знаете, не так ли?

— Он мой близкий друг.

— Вам известно, что он исчез?

— Ах, вот как? — Ни единая чёрточка не дрогнула на грубоватом лице доктора.

— Он покинул гостиницу прошлой ночью — и с тех пор о нём ни слуху ни духу.

— Не сомневаюсь, что он вернётся.

— Завтра университетский матч по регби.

— Я не питаю ни малейшего сочувствия к этим ребяческим забавам. Судьба молодого человека занимает меня глубоко, ибо я его знаю и люблю. А до футбольного матча мне нет решительно никакого дела.

— В таком случае я взываю к вашему сочувствию в моём расследовании судьбы мистера Стонтона. Известно ли вам, где он?

— Разумеется, нет.

— Со вчерашнего дня вы его не видели?

— Нет, не видел.

— Мистер Стонтон был человеком здоровым?

— Совершенно.

— Случалось ли вам видеть его больным?

— Никогда.

Холмс поднёс к глазам доктора листок бумаги.

— Тогда, быть может, вы объясните вот этот оплаченный счёт на тринадцать гиней, внесённый мистером Годфри Стонтоном в прошлом месяце доктору Лесли Армстронгу из Кембриджа? Я извлёк его из бумаг на его письменном столе.

Доктор побагровел от гнева.

— Не вижу ни малейшей причины, по которой я обязан давать вам объяснения, мистер Холмс.

Холмс убрал счёт обратно в записную книжку.

— Если вы предпочитаете публичное объяснение, оно рано или поздно последует, — сказал он. — Я уже сказал вам, что могу замять то, что другие непременно предадут огласке, и, право же, вам было бы разумнее довериться мне без остатка.

— Мне об этом ничего не известно.

— Получали ли вы от мистера Стонтона весть из Лондона?

— Разумеется, нет.

— Ах ты, боже мой — снова эта почта! — устало вздохнул Холмс. — Вчера, в четверть седьмого вечера, Годфри Стонтон отправил вам из Лондона самую что ни на есть спешную телеграмму — телеграмму, вне всякого сомнения связанную с его исчезновением, — а вы её так и не получили. Это возмутительное упущение. Я непременно наведаюсь в здешнюю контору и подам жалобу.

Доктор Лесли Армстронг вскочил из-за стола, и его смуглое лицо стало багровым от ярости.

— Не откажите в любезности покинуть мой дом, сэр, — сказал он. — Можете передать своему нанимателю, лорду Маунт-Джеймсу, что я не желаю иметь дела ни с ним, ни с его агентами. Нет, сэр — ни слова более! — Он яростно позвонил в колокольчик. — Джон, проводите этих господ! — Напыщенный дворецкий сурово выпроводил нас до дверей, и мы очутились на улице. Холмс расхохотался.

— Доктор Лесли Армстронг, бесспорно, человек недюжинной силы и характера, — сказал он. — Не встречал ещё человека, который, обрати он свои дарования в ту сторону, был бы столь способен заполнить брешь, оставленную незабвенным Мориарти. И вот теперь, бедный мой Уотсон, мы очутились одни, без единого друга, в этом негостеприимном городке, покинуть который не можем, не бросив нашего дела. Вон тот трактирчик прямо напротив дома Армстронга удивительно подходит для наших нужд. Если вы возьмёте комнату окнами на улицу да купите всё необходимое на ночь, я, пожалуй, успею навести кое-какие справки.

Однако эти «кое-какие справки» обернулись делом куда более долгим, чем предполагал Холмс, ибо в трактир он вернулся лишь около девяти часов. Он был бледен и удручён, весь в дорожной пыли, изнурённый голодом и усталостью. На столе его ждал холодный ужин, и, когда голод его был утолён, а трубка раскурена, он был готов взглянуть на всё тем полукомическим и вполне философским взглядом, что был свойствен ему всякий раз, когда дела шли вкривь и вкось. Стук колёс заставил его подняться и выглянуть в окно. У дверей доктора, в свете газового фонаря, стояла карета, запряжённая парой серых.

— Она пробыла в разъездах три часа, — сказал Холмс. — Выехала в половине седьмого, и вот уже воротилась. Это даёт радиус в десять-двенадцать миль, и он проделывает этот путь раз, а то и дважды в день.

— Ничего необычного для практикующего врача.

— Но Армстронг вовсе не практикующий врач. Он преподаватель и консультант, а к общей практике равнодушен, ибо она отрывает его от учёных трудов. Отчего же тогда он совершает эти долгие поездки, которые, должно быть, страшно ему в тягость, и кого это он навещает?

— Его кучер…

— Дорогой мой Уотсон, неужели вы сомневаетесь, что к нему-то я и обратился первым делом? Не берусь судить, была ли то его собственная врождённая злобность или же наущение хозяина, но он повёл себя настолько грубо, что натравил на меня собаку. Впрочем, ни псу, ни человеку не пришёлся по вкусу вид моей трости, и дело кончилось ничем. После этого отношения испортились, и о дальнейших расспросах не могло быть и речи. Всё, что мне удалось узнать, я вытянул из услужливого местного жителя во дворе нашей же гостиницы. Это он поведал мне о привычках доктора и его ежедневных поездках. И как раз в ту минуту, словно в подтверждение его слов, к дверям подкатила карета.

— И вы не могли за ней проследить?

— Превосходно, Уотсон! Нынче вечером вы так и блещете. Эта мысль и вправду приходила мне в голову. Как вы, должно быть, заметили, по соседству с нашей гостиницей есть велосипедная лавка. Туда-то я и кинулся, взял велосипед и успел тронуться в путь прежде, чем карета совсем скрылась из виду. Я быстро её нагнал, а затем, держась на почтительном расстоянии, ярдов в сто, следовал за её огнями, пока мы не выехали за город. Мы уже порядочно отъехали по просёлочной дороге, когда произошёл несколько досадный случай. Карета остановилась, доктор вышел, быстрым шагом вернулся туда, где остановился и я, и в отменно язвительной манере сообщил мне, что дорога, боюсь, узковата и что он надеется, не заслоняет ли его карета проезд моему велосипеду. Ничего нельзя было бы придумать восхитительнее того, как он это преподнёс. Я тотчас же проехал мимо кареты и, держась главной дороги, проделал ещё несколько миль, а затем остановился в удобном месте, чтобы поглядеть, не проедет ли карета мимо. Однако её и след простыл, и стало ясно, что она свернула на одну из нескольких боковых дорог, которые я приметил. Я поехал обратно, но кареты снова нигде не увидел, и вот теперь, как вы сами убедились, она вернулась вслед за мной. Разумеется, поначалу у меня не было особых причин связывать эти поездки с исчезновением Годфри Стонтона, и я склонен был заняться ими лишь на том общем основании, что всё, касающееся доктора Армстронга, представляет сейчас для нас интерес; но теперь, когда я вижу, с какой зоркостью он следит за всяким, кто вздумает сопровождать его в этих разъездах, дело представляется мне куда более важным, и я не успокоюсь, пока не выведу его на чистую воду.

— Мы можем проследить за ним завтра.

— Можем ли? Это не так просто, как вам, по-видимому, кажется. Вы ведь незнакомы с пейзажами Кембриджшира, не так ли? Они не располагают к тому, чтобы прятаться. Вся эта местность, которую я нынче объехал, плоская и голая, как ваша ладонь, а человек, за которым мы гонимся, вовсе не глупец, что он нынче вечером недвусмысленно доказал. Я телеграфировал Овертону, чтобы он сообщал нам сюда о всяких новых лондонских событиях, а покуда нам остаётся лишь сосредоточить внимание на докторе Армстронге, чьё имя любезная молодая особа с почты позволила мне прочесть на корешке срочной депеши Стонтона. Он знает, где находится молодой человек, — в этом я готов поклясться, а раз он знает, то мы будем сами виноваты, если не сумеем узнать того же. В настоящую минуту приходится признать, что решающая взятка у него в руках, а вам, Уотсон, известно, что не в моих привычках оставлять игру в таком положении.

И всё же следующий день ничуть не приблизил нас к разгадке тайны. После завтрака подали записку, которую Холмс с улыбкой протянул мне.

«Милостивый государь, — гласила она, — смею вас уверить, что вы попусту тратите время, следя за моими передвижениями. Как вы обнаружили вчера вечером, в задней стенке моей кареты есть окошко, и если вам угодна двадцатимильная прогулка, которая приведёт вас обратно к тому месту, откуда вы отправились, вам стоит лишь следовать за мной. Между тем могу вас уведомить, что никакая слежка за мною ничем не поможет мистеру Годфри Стонтону, и я убеждён, что наилучшую услугу этому джентльмену вы окажете, если немедля вернётесь в Лондон и доложите вашему нанимателю, что отыскать его не в силах. Время, проведённое вами в Кембридже, наверняка будет потрачено зря.

С совершенным почтением, ЛЕСЛИ АРМСТРОНГ».

— Прямодушный, честный противник этот доктор, — сказал Холмс. — Что ж, что ж, он разжигает моё любопытство, и я непременно должен всё выведать, прежде чем расстанусь с ним.

— Его карета сейчас у дверей, — сказал я. — Вот он в неё садится. Я видел, как он при этом взглянул на наше окно. Не попытать ли мне счастья на велосипеде?

— Нет, нет, дорогой мой Уотсон! При всём уважении к вашей природной проницательности, я не думаю, что вы окажетесь достойным соперником нашему почтенному доктору. Полагаю, я, быть может, достигну цели кое-какими самостоятельными изысканиями. Боюсь, мне придётся оставить вас на произвол судьбы, ибо появление двух любопытствующих незнакомцев в этакой сонной глуши могло бы возбудить куда больше толков, чем мне бы того хотелось. Не сомневаюсь, вы найдёте, чем развлечь себя в этом почтенном городе, а я надеюсь принести вам к вечеру более утешительные вести.

Однако моему другу вновь суждено было обмануться в своих ожиданиях. Он вернулся вечером усталый и ни с чем.

— День выдался пустой, Уотсон. Установив общее направление доктора, я провёл его, объезжая все деревни на той стороне Кембриджа и сверяя показания трактирщиков и прочих местных вестовщиков. Немалое расстояние я покрыл. Честертон, Хистон, Уотербич и Оукингтон — все они были обследованы и все оказались бесплодны. Ежедневное появление кареты с парой лошадей вряд ли осталось бы незамеченным в этаких сонных захолустьях. Доктор снова взял верх. Нет ли для меня телеграммы?

— Есть, я её вскрыл. Вот:

«Спросите Помпея у Джереми Диксона, Тринити-колледж».

— Ничего не понимаю.

— О, тут всё довольно ясно. Это от нашего друга Овертона, в ответ на мой вопрос. Я сейчас же отошлю записку мистеру Джереми Диксону, и тогда, не сомневаюсь, счастье нам улыбнётся. Кстати, нет ли известий о матче?

— Есть, в местной вечерней газете, в последнем выпуске, превосходный отчёт. Оксфорд выиграл, забив гол и сделав две попытки. Заключительные строки описания гласят:

«Поражение „светло-голубых“ следует всецело приписать досадному отсутствию их прославленного игрока сборной, Годфри Стонтона, нехватка которого ощущалась в каждое мгновение игры. Отсутствие слаженности в линии трёхчетвертных, равно как их слабость в нападении и в защите, с лихвой свели на нет усилия тяжёлой и работящей группы нападающих».

— Стало быть, опасения нашего друга Овертона оправдались, — сказал Холмс. — Лично я вполне согласен с доктором Армстронгом: футбол лежит за пределами моего кругозора. Ложитесь-ка нынче пораньше, Уотсон, ибо я предвижу, что завтрашний день может выдаться богатым на события.

Первый же взгляд на Холмса поутру привёл меня в ужас, ибо он сидел у камина, держа в руках свой крохотный шприц для подкожных впрыскиваний. С этим предметом я связывал единственную слабость его натуры, и, увидев, как он поблёскивает у него в руке, я испугался худшего. Холмс рассмеялся при виде моего испуга и положил шприц на стол.

— Нет, нет, дружище, тревожиться не о чем. На сей раз это не орудие зла, а, напротив, скорее ключ, который отопрёт нашу тайну. На этот шприц я возлагаю все свои надежды. Я только что вернулся из небольшой разведки, и всё складывается благоприятно. Позавтракайте плотнее, Уотсон, ибо я намерен нынче напасть на след доктора Армстронга, а уж напав, не остановлюсь ни для отдыха, ни для еды, покуда не загоню его в нору.

— В таком случае, — сказал я, — нам лучше захватить завтрак с собою, ибо он рано трогается в путь. Его карета уже у дверей.

— Пустяки. Пусть себе едет. Хитёр же он будет, если сумеет проехать там, где я не смогу за ним последовать. Как покончите, ступайте со мной вниз, и я познакомлю вас с сыщиком, который весьма выдающийся знаток в том деле, что нам предстоит.

Когда мы спустились, я последовал за Холмсом на конюшенный двор, где он отворил дверцу денника и вывел приземистого, вислоухого, бело-рыжего пса — нечто среднее между гончей и фоксхаундом.

— Позвольте представить вам Помпея, — сказал он. — Помпей — гордость здешней своры ищеек: не бог весть какой резвый, что видно по его сложению, но неукоснительно верный, коли взял след. Ну что ж, Помпей, пусть ты и не быстроног, но, полагаю, для пары немолодых лондонских джентльменов ты будешь чересчур прыток, а посему я возьму на себя смелость пристегнуть этот кожаный поводок к твоему ошейнику. А теперь, дружок, пошли и покажи, на что ты годен. — Он подвёл пса к дверям доктора. Собака с мгновение обнюхивала землю, а затем с пронзительным визгом нетерпения ринулась по улице, натягивая поводок в стремлении бежать быстрее. Через полчаса мы выбрались за город и торопливо неслись по просёлочной дороге.

— Что вы сделали, Холмс? — спросил я.

— Приём избитый и почтенный, но при случае полезный. Нынче утром я забрёл во двор к доктору и выпустил из шприца струю анисовых капель на заднее колесо. Ищейка пойдёт по анисовому следу отсюда до самого Джон-о-Гроутса, и нашему приятелю Армстронгу пришлось бы проехать вброд через Кем, чтобы стряхнуть Помпея со своего следа. Ах, хитрый плут! Вот как он ускользнул от меня в тот вечер.

Пёс внезапно свернул с главной дороги в заросший травою просёлок. Полмили спустя тот вывел на другую широкую дорогу, и след круто повернул вправо, в сторону города, который мы только что покинули. Дорога делала изгиб к югу от города и уходила в направлении, прямо противоположном тому, откуда мы двинулись.

— Стало быть, весь этот крюк был затеян исключительно ради нас? — сказал Холмс. — Немудрено, что мои расспросы среди тех деревенских жителей ни к чему не привели. Доктор, разумеется, разыграл партию как нельзя ловчее, и хотелось бы знать причину столь замысловатого обмана. Вон та деревня справа от нас, должно быть, Трампингтон. И, клянусь Юпитером, вот и карета выкатывается из-за угла! Живо, Уотсон, живо, не то мы пропали!

Он прыгнул через калитку в поле, волоча за собою упирающегося Помпея. Едва мы успели укрыться под живой изгородью, как мимо прогрохотала карета. Я мельком увидел внутри доктора Армстронга: плечи его были ссутулены, голова уронена на руки — сущее воплощение отчаяния. По ставшему серьёзным лицу моего спутника я понял, что и он это заметил.

— Боюсь, наши поиски ждёт некий мрачный исход, — сказал он. — Уже скоро мы всё узнаем. Идём, Помпей! Ага, вот он, домик в поле!

Не могло быть сомнений, что мы достигли конца своего пути. Помпей метался и нетерпеливо повизгивал у калитки, где ещё виднелись следы колёс кареты. Тропинка вела через поле к уединённому домику. Холмс привязал пса к изгороди, и мы поспешили вперёд. Мой друг постучал в маленькую деревенскую дверь, постучал снова, но ответа не последовало. И всё же домик не был пуст, ибо до нашего слуха донёсся тихий звук — какой-то заунывный стон горя и отчаяния, невыразимо тоскливый. Холмс в нерешительности помедлил, а затем оглянулся на дорогу, которую мы только что миновали. По ней катилась карета, и невозможно было не узнать этих серых лошадей.

— Клянусь Юпитером, доктор возвращается! — воскликнул Холмс. — Это решает дело. Мы непременно должны выяснить, что всё это значит, прежде чем он подъедет.

Он отворил дверь, и мы вошли в прихожую. Заунывный звук нарастал, покуда не обратился в один долгий, глубокий вопль отчаяния. Он доносился сверху. Холмс метнулся вверх по лестнице, я последовал за ним. Он толкнул полуприкрытую дверь, и мы оба замерли, потрясённые открывшимся зрелищем.

Женщина, молодая и прекрасная, лежала на кровати мёртвая. Её спокойное бледное лицо с тусклыми, широко раскрытыми голубыми глазами было обращено вверх, обрамлённое пышной волной золотистых волос. В изножье кровати, полусидя, полуколенопреклонённый, уткнувшись лицом в покрывало, стоял молодой человек, всё тело которого сотрясали рыдания. Он был так поглощён своим горьким горем, что не поднял головы, пока рука Холмса не легла ему на плечо.

— Вы мистер Годфри Стонтон?

— Да, да, это я, но вы опоздали. Она мертва.

Молодой человек был так ошеломлён, что его невозможно было заставить понять, что мы вовсе не доктора, посланные ему на помощь. Холмс силился произнести несколько слов утешения и объяснить ту тревогу, какую его внезапное исчезновение причинило друзьям, как вдруг на лестнице послышались шаги, и в дверях возникло грузное, суровое, вопрошающее лицо доктора Армстронга.

— Итак, господа, — сказал он, — вы достигли своей цели и, надо признать, избрали на редкость деликатную минуту для своего вторжения. Я не стану браниться в присутствии смерти, но смею вас уверить, что будь я помоложе, ваше чудовищное поведение не осталось бы безнаказанным.

— Простите, доктор Армстронг, но, кажется, мы несколько превратно понимаем друг друга, — с достоинством произнёс мой друг. — Если бы вы соблаговолили спуститься с нами вниз, мы, быть может, сумели бы взаимно пролить свет на это горестное дело.

Минуту спустя мрачный доктор и мы оба находились в гостиной внизу.

— Что же, сэр? — сказал он.

— Прежде всего я желаю, чтобы вы уяснили, что я не состою на службе у лорда Маунт-Джеймса и что мои сочувствия в этом деле всецело против названного вельможи. Когда человек пропадает, мой долг — установить его участь, но, исполнив это, я на том и умываю руки, и покуда нет ничего преступного, я гораздо более склонен замять частный скандал, нежели предать его огласке. Если, как я полагаю, в этом деле нет никакого нарушения закона, вы можете всецело положиться на мою скромность и моё содействие в том, чтобы не допустить эти факты в газеты.

Доктор Армстронг сделал быстрый шаг вперёд и крепко пожал Холмсу руку.

— Вы славный человек, — сказал он. — Я был к вам несправедлив. Благодарю небо за то, что раскаяние, охватившее меня оттого, что я бросил бедного Стонтона одного в этой беде, заставило меня повернуть коляску назад — и так свести с вами знакомство. Раз уж вам известно столь многое, положение объясняется весьма просто. Год назад Годфри Стонтон некоторое время жил в Лондоне и страстно привязался к дочери своей квартирной хозяйки, на которой и женился. Она была так же добра, как хороша, и так же умна, как добра. Ни один мужчина не постыдился бы такой жены. Но Годфри был наследником этого сварливого старого вельможи, и не подлежало сомнению, что весть о его женитьбе положила бы конец его наследству. Я хорошо знал юношу и любил его за многие превосходные качества. Я делал всё, что мог, чтобы помочь ему уладить дело. Мы прилагали все усилия, дабы уберечь тайну от всех, ибо стоит однажды пойти такому шёпоту, как вскоре о нём узнают все. Благодаря этому уединённому коттеджу и собственной осмотрительности Годфри до сих пор преуспевал. Их тайну не знал никто, кроме меня да одного превосходного слуги, который как раз отправился в Трампингтон за помощью. Но в конце концов грянул страшный удар — тяжкая болезнь его жены. Это была чахотка самого злокачественного свойства. Бедный мальчик едва не помешался от горя, и всё же ему пришлось ехать в Лондон играть в этом матче, ибо он не мог уклониться без объяснений, которые выдали бы его тайну. Я пытался ободрить его телеграммой, и он прислал мне в ответ свою, умоляя сделать всё, что в моих силах. Это и была та самая телеграмма, которую вы каким-то необъяснимым образом, по-видимому, увидели. Я не сказал ему, сколь неотвратима опасность, ибо знал, что здесь он ничем не поможет, но написал всю правду отцу девушки, а тот весьма неосмотрительно передал её Годфри. В итоге он примчался сюда в состоянии, граничащем с исступлением, и в том же состоянии оставался, стоя на коленях в изножье её постели, покуда нынче утром смерть не положила конец её страданиям. Вот и всё, мистер Холмс, и я уверен, что могу положиться на вашу скромность и на скромность вашего друга.

Холмс крепко пожал доктору руку.

— Идёмте, Уотсон, — сказал он, и мы вышли из этого дома скорби на бледный солнечный свет зимнего дня.