Capítulo 1 de 13

Приключение в пустом доме

Весной 1894 года весь Лондон был взволнован, а высший свет приведён в смятение убийством достопочтенного Рональда Адэра, совершённым при самых необычайных и необъяснимых обстоятельствах. Публике уже известны те подробности преступления, что вскрылись в ходе полицейского дознания, но многое тогда было утаено, ибо доводы обвинения оказались столь сокрушительно вескими, что не было нужды предъявлять все факты. Лишь теперь, спустя без малого десять лет, мне дозволено восполнить те недостающие звенья, которые составляют всю эту замечательную цепь. Само по себе преступление было любопытно, но для меня это любопытство было ничтожно в сравнении с невообразимым продолжением, которое явилось для меня самым сильным потрясением и изумлением из всех событий моей полной приключений жизни. Даже теперь, по прошествии столь долгого срока, я чувствую, как меня охватывает трепет при мысли об этом, и вновь ощущаю тот внезапный прилив радости, изумления и недоверия, который совершенно затопил мой рассудок. Позвольте же мне сказать той публике, которая проявляла некоторый интерес к тем беглым зарисовкам мыслей и деяний в высшей степени замечательного человека, что я лишь изредка ей давал, — пусть она не винит меня в том, что я не делился с нею своими сведениями, ибо я почёл бы это своим первейшим долгом, не будь я связан безусловным запретом из его собственных уст, который был снят лишь третьего числа прошлого месяца.

Нетрудно вообразить, что близкая дружба с Шерлоком Холмсом пробудила во мне глубокий интерес к преступлениям и что после его исчезновения я неизменно с вниманием читал о разнообразных загадках, представавших перед публикой. Более того, я не раз, для собственного удовлетворения, пытался применить его методы к их разрешению, хотя и без большого успеха. Однако ни одно из них не захватило меня так, как эта трагедия Рональда Адэра. Читая показания, данные на следствии, что привели к вердикту об умышленном убийстве, совершённом неким лицом или лицами неизвестными, я яснее, чем когда-либо, осознал, какую утрату понесло общество со смертью Шерлока Холмса. В этом странном деле были моменты, которые, я был уверен, особенно привлекли бы его, и усилия полиции были бы дополнены, а вернее всего — предвосхищены намётанной наблюдательностью и живым умом первейшего сыщика Европы. Весь день, разъезжая с визитами, я вновь и вновь перебирал в уме это дело, но не находил объяснения, которое казалось бы мне удовлетворительным. Рискуя повторить общеизвестное, я вкратце изложу факты в том виде, в каком они стали известны публике к завершению следствия.

Достопочтенный Рональд Адэр был вторым сыном графа Мейнута, в ту пору губернатора одной из австралийских колоний. Мать Адэра вернулась из Австралии, чтобы перенести операцию по удалению катаракты, и она, её сын Рональд и её дочь Хильда жили вместе в доме № 427 на Парк-лейн. Юноша вращался в лучшем обществе, не имел, насколько было известно, ни врагов, ни особых пороков. Он был помолвлен с мисс Эдит Вудли из Карстерса, но помолвка несколькими месяцами ранее была расторгнута по обоюдному согласию, и не было никаких признаков того, что она оставила по себе сколько-нибудь глубокое чувство. В остальном жизнь этого человека текла в узком и обыкновенном кругу, ибо привычки его были тихи, а натура невозмутима. И всё же именно этого беззаботного молодого аристократа настигла смерть в самой странной и неожиданной форме между десятью и одиннадцатью часами двадцатью минутами вечера тридцатого марта 1894 года.

Рональд Адэр любил карты — играл беспрестанно, но никогда на такие ставки, которые могли бы ему повредить. Он состоял членом карточных клубов «Болдуин», «Кавендиш» и «Багатель». Было установлено, что в день своей смерти после обеда он сыграл роббер виста в последнем из этих клубов. Играл он там и днём. Показания тех, кто играл вместе с ним, — мистера Мюррея, сэра Джона Харди и полковника Морана — свидетельствовали, что игра шла в вист и что карты ложились примерно поровну. Адэр мог проиграть фунтов пять, но не более. Состояние его было значительным, и подобный проигрыш никак не мог его затронуть. Он играл почти ежедневно в том или ином клубе, но был осторожным игроком и обыкновенно оставался в выигрыше. Из показаний выяснилось, что несколькими неделями ранее, играя в паре с полковником Мораном, он в один присест выиграл целых четыреста двадцать фунтов у Годфри Милнера и лорда Балморала. Вот и всё о его недавнем прошлом, как оно предстало на следствии.

В вечер преступления он вернулся из клуба ровно в десять. Мать и сестра его проводили вечер у родственницы. Служанка показала, что слышала, как он вошёл в переднюю комнату на третьем этаже, служившую ему обыкновенно гостиной. Она развела там огонь и, так как камин дымил, открыла окно. Из комнаты не доносилось ни звука вплоть до одиннадцати двадцати — часа возвращения леди Мейнут и её дочери. Желая пожелать сыну доброй ночи, она попыталась войти к нему в комнату. Дверь была заперта изнутри, и на их крики и стук ответа не последовало. Позвали на помощь, дверь взломали. Несчастного молодого человека нашли лежащим подле стола. Голова его была страшно изуродована разрывной револьверной пулей, но никакого оружия в комнате не оказалось. На столе лежали две банкноты по десять фунтов каждая и семнадцать фунтов десять шиллингов серебром и золотом, причём деньги были разложены кучками разной величины. На листе бумаги виднелись также какие-то цифры, а напротив них — имена нескольких клубных знакомых, из чего заключили, что перед смертью он пытался подсчитать свои карточные проигрыши или выигрыши.

Тщательное изучение обстоятельств лишь запутывало дело ещё больше. Прежде всего, невозможно было объяснить, отчего молодой человек запер дверь изнутри. Существовала вероятность, что это сделал убийца, а после скрылся через окно. Однако высота до земли составляла не менее двадцати футов, а под окном была разбита клумба крокусов в полном цвету. Ни цветы, ни земля не носили никаких следов того, что их потревожили, не было и никаких отметин на узкой полоске травы, отделявшей дом от дороги. По всей видимости, стало быть, дверь запер сам молодой человек. Но каким же образом настигла его смерть? Никто не мог бы взобраться к окну, не оставив следов. Предположим, что кто-то выстрелил через окно, — но поистине надо быть выдающимся стрелком, чтобы из револьвера нанести столь смертельную рану. К тому же Парк-лейн — оживлённая улица; в сотне ярдов от дома находится стоянка кэбов. Выстрела никто не слышал. И тем не менее налицо был убитый и револьверная пуля, которая расплющилась грибком, как это свойственно пулям с мягким наконечником, и тем нанесла рану, повлёкшую мгновенную смерть. Таковы были обстоятельства тайны на Парк-лейн, ещё более усугублявшиеся полным отсутствием мотива, ибо, как я уже сказал, за молодым Адэром не знали никаких врагов, а денег и ценностей в комнате никто не пытался похитить.

Весь день я перебирал в уме эти факты, силясь напасть на какую-нибудь теорию, которая примирила бы их все, и отыскать ту линию наименьшего сопротивления, которую мой бедный друг объявлял отправной точкой всякого расследования. Признаюсь, я мало в чём преуспел. Вечером я прогуливался через парк и около шести часов очутился у конца Парк-лейн, выходящего на Оксфорд-стрит. Кучка зевак на тротуаре, все как один глазевших вверх на некое окно, указала мне дом, который я пришёл повидать. Высокий худой человек в тёмных очках, в котором я сильно подозревал переодетого сыщика, излагал какую-то свою собственную теорию, а прочие толпились вокруг, ловя его слова. Я подобрался к нему как можно ближе, но рассуждения его показались мне вздорными, и я с некоторым отвращением отступил. При этом я налетел на пожилого сгорбленного человека, стоявшего позади меня, и выбил у него из рук несколько книг, которые он нёс. Помню, что, поднимая их, я разглядел заглавие одной из них — «Происхождение культа деревьев» — и подумал, что этот малый, должно быть, какой-нибудь бедный библиофил, собирающий редкие тома не то ради ремесла, не то из любви к делу. Я попытался извиниться за случившееся, но было очевидно, что книги, столь неудачно мною потревоженные, были в глазах их владельца весьма драгоценны. С презрительным ворчанием он повернулся на каблуках, и я увидел, как его согбенная спина и седые бакенбарды исчезают в толпе.

Мои наблюдения над домом № 427 на Парк-лейн мало что прояснили в занимавшей меня загадке. Дом отделяла от улицы низкая стена с решёткой, всё вместе не более пяти футов высотой. Проникнуть в сад, стало быть, ничего не стоило, но окно было совершенно недосягаемо, ибо не было ни водосточной трубы, ни чего-либо, что помогло бы взобраться туда даже самому ловкому человеку. Озадаченный пуще прежнего, я направил свои стопы обратно в Кенсингтон. Не пробыл я и пяти минут в своём кабинете, как вошла горничная и объявила, что какой-то человек желает меня видеть. К изумлению моему, это оказался не кто иной, как мой чудаковатый старый собиратель книг — его резкое, сморщенное лицо выглядывало из обрамления седых волос, а драгоценные тома, по меньшей мере дюжина, были зажаты у него под правой рукой.

— Вы удивлены, что видите меня, сэр, — произнёс он странным скрипучим голосом.

Я признался, что так оно и есть.

— Что ж, сэр, есть у меня совесть, и когда мне случилось увидеть, как вы входите в этот дом, а я ковылял следом за вами, то подумал я про себя: зайду-ка я к тому доброму джентльмену да скажу ему, что, если и был я малость груб в обхождении, худого я не мыслил, и что премного ему обязан за то, что подобрал мои книги.

— Вы придаёте слишком много значения пустяку, — сказал я. — Могу ли я спросить, откуда вы узнали, кто я?

— Что ж, сэр, ежели это не слишком большая вольность, я ведь ваш сосед, потому как отыщете вы мою книжную лавчонку на углу Чёрч-стрит, и я, право слово, буду рад вас видеть. Может статься, вы и сами собираете, сэр? Вот «Птицы Британии», а вот Катулл, а вот «Священная война» — и каждая по дешёвке. Пятью томами вы бы как раз заполнили тот пробел вон на второй полке. Неопрятно оно смотрится, не правда ли, сэр?

Я повернул голову, чтобы взглянуть на шкаф позади себя. Когда же я обернулся снова, по ту сторону моего письменного стола, улыбаясь, стоял Шерлок Холмс. Я вскочил на ноги, несколько секунд глядел на него в полнейшем изумлении, а затем, по всей видимости, впервые и в последний раз в жизни лишился чувств. Во всяком случае, серый туман закружился у меня перед глазами, а когда он рассеялся, я обнаружил, что воротник мой расстёгнут, а на губах — покалывающий привкус бренди. Холмс склонился над моим креслом, держа в руке фляжку.

— Дорогой мой Уотсон, — произнёс хорошо памятный голос, — приношу вам тысячу извинений. Я и не подозревал, что это так на вас подействует.

Я схватил его за руки.

— Холмс! — вскричал я. — Неужели это вправду вы? Возможно ли, что вы живы? Неужто вам удалось выбраться из той ужасной бездны?

— Погодите минуту, — сказал он. — Уверены ли вы, что в силах сейчас беседовать? Своим излишне драматическим появлением я нанёс вам серьёзное потрясение.

— Я в порядке, но, право же, Холмс, я едва могу верить своим глазам. Боже правый! Подумать только, что вы — вы, из всех людей! — стоите в моём кабинете. — Я снова ухватил его за рукав и ощутил под ним худую, жилистую руку. — Что ж, во всяком случае, вы не призрак, — сказал я. — Дорогой мой друг, я безмерно рад вас видеть. Садитесь и расскажите мне, как вы вышли живым из той страшной пропасти.

Он уселся напротив меня и с прежней небрежностью закурил папиросу. На нём был потёртый сюртук книготорговца, но всё прочее от этого персонажа лежало кучей седых волос и старых книг на столе. Холмс казался ещё худее и острее лицом, чем прежде, и мертвенная бледность его орлиных черт говорила мне, что в последнее время жизнь его была не из здоровых.

— Рад размяться, Уотсон, — сказал он. — Не шутка для высокого человека несколько часов кряду убавлять себе рост на добрый фут. А теперь, дорогой мой друг, что до этих объяснений — нам, если я смею просить вашего содействия, предстоит нынче ночью тяжёлая и опасная работа. Пожалуй, было бы лучше, если бы я изложил вам всё положение дел, когда эта работа будет окончена.

— Меня снедает любопытство. Я предпочёл бы услышать сейчас.

— Вы пойдёте со мной сегодня ночью?

— Когда пожелаете и куда пожелаете.

— Право, совсем как в былые дни. У нас ещё будет время перекусить перед выходом. Ну так вот, насчёт той пропасти. Выбраться из неё мне не составило особого труда по той простой причине, что я в ней никогда и не бывал.

— Вы в ней никогда и не бывали?

— Нет, Уотсон, я никогда в ней не был. Записка, которую я вам оставил, была совершенно искренней. Я почти не сомневался, что пришёл конец моей карьере, когда заметил на узкой тропе, ведущей к спасению, зловещую фигуру покойного профессора Мориарти. В его серых глазах я прочёл непреклонную решимость. А потому я обменялся с ним несколькими словами и получил его учтивое дозволение написать ту короткую записку, которую вы впоследствии получили. Я оставил её вместе с портсигаром и тростью и пошёл по тропе, а Мориарти следовал за мной по пятам. Дойдя до конца, я оказался в тупике. Он не вытащил оружия, а бросился на меня и обхватил своими длинными руками. Он понимал, что его игра проиграна, и жаждал лишь одного — отомстить мне. Мы вместе покачнулись на самом краю обрыва. Однако я немного знаком с баритсу, японской системой борьбы, которая уже не раз сослужила мне добрую службу. Я выскользнул из его хватки, и он, издав жуткий вопль, несколько секунд бешено дрыгал ногами и цеплялся руками за воздух. Но, несмотря на все усилия, он не смог удержать равновесия и полетел вниз. Свесившись над обрывом, я долго провожал его глазами. Потом он ударился о выступ скалы, отскочил и с плеском исчез в воде.

Я с изумлением слушал это объяснение, которое Холмс излагал между затяжками своей папиросы.

— Но следы! — вскричал я. — Я собственными глазами видел, что двое прошли по тропе и ни один не вернулся.

— Дело было так. В то мгновение, когда профессор исчез, меня осенило, какой поистине необычайный счастливый случай подбросила мне судьба. Я знал, что Мориарти не единственный человек, поклявшийся меня убить. Оставалось по меньшей мере ещё трое, чья жажда мести только усилилась бы от гибели их главаря. Все они были людьми крайне опасными. Рано или поздно кто-нибудь из них до меня добрался бы. Если же весь мир уверится, что я мёртв, эти люди осмелеют, вскоре подставятся, и раньше или позже я сумею их уничтожить. Вот тогда и настанет время объявить, что я всё ещё пребываю среди живых. Мозг работает столь стремительно, что, полагаю, я обдумал всё это ещё прежде, чем профессор Мориарти достиг дна Рейхенбахского водопада.

— Я поднялся и осмотрел скалистую стену за спиной. В вашем живописном изложении этой истории, которое я с большим интересом прочёл несколько месяцев спустя, вы уверяете, будто стена была совершенно отвесной. Это не вполне соответствовало истине. Здесь и там намечались небольшие уступы для ног, а кое-где угадывался и выступ побольше. Утёс так высок, что взобраться на самый верх было бы явно невозможно, но столь же невозможно было пройти по мокрой тропе, не оставив следов. Правда, я мог бы, как делал в подобных случаях, надеть сапоги задом наперёд, но вид трёх пар следов, ведущих в одну сторону, непременно навёл бы на мысль об обмане. В общем, лучше всего было рискнуть и полезть вверх. Занятие это, Уотсон, было не из приятных. Подо мною ревел водопад. Я человек не мнительный, но, даю вам слово, мне казалось, будто из бездны до меня доносится голос Мориарти, выкрикивающий проклятия. Малейшая оплошность стоила бы мне жизни. Не раз, когда пучки травы оставались у меня в руке или нога соскальзывала во влажных выемках камня, я думал, что мне конец. Но я упорно карабкался вверх и наконец добрался до выступа шириною в несколько футов, поросшего мягким зелёным мхом, где мог лежать невидимым, устроившись с полнейшим удобством. Там я и растянулся, пока вы, дорогой мой Уотсон, и все ваши спутники расследовали обстоятельства моей гибели самым участливым и самым бестолковым образом.

— Наконец, когда вы все пришли к неизбежным и совершенно ошибочным выводам и удалились в гостиницу, я остался один. Я вообразил было, что мои приключения на этом окончились, но одно весьма неожиданное событие показало мне, что сюрпризы ещё впереди. Огромный камень, сорвавшись сверху, с грохотом пронёсся мимо меня, ударился о тропу и отскочил в пропасть. В первое мгновение я счёл это случайностью, но, подняв глаза, тотчас увидел на фоне темнеющего неба голову человека, и другой камень ударил о тот самый выступ, на котором я лежал, в каком-нибудь футе от моей головы. Смысл этого, разумеется, был очевиден. Мориарти был не один. Сообщник — и даже единственного взгляда мне хватило, чтобы понять, сколь опасен этот сообщник, — стоял на страже, пока профессор нападал на меня. Издали, невидимый для меня, он был свидетелем гибели своего друга и моего спасения. Он выждал, а затем, обойдя утёс сверху, попытался добиться того, что не удалось его товарищу.

— Раздумывать долго, Уотсон, мне не пришлось. Снова я увидел, как это мрачное лицо заглядывает за край утёса, и понял, что это предвестник нового камня. Я пополз вниз, к тропе. Не думаю, что смог бы проделать это хладнокровно. Спускаться было во сто крат труднее, чем подниматься. Но раздумывать об опасности мне было некогда, ибо, пока я висел, цепляясь руками за край выступа, мимо просвистел ещё один камень. На полпути я сорвался, но, по милости Божьей, приземлился на тропу — исцарапанный и окровавленный. Я пустился наутёк, прошёл в темноте десять миль по горам, а неделю спустя очутился во Флоренции, уверенный, что никто на свете не знает, что со мной сталось.

— У меня был лишь один наперсник — мой брат Майкрофт. Я должен принести вам множество извинений, дорогой мой Уотсон, но было в высшей степени важно, чтобы меня считали мёртвым, а вы, разумеется, не написали бы столь убедительного рассказа о моей злосчастной кончине, если бы сами не верили в её истинность. Не раз за эти три года я брался за перо, чтобы написать вам, но всякий раз опасался, как бы ваша нежная привязанность ко мне не толкнула вас на какую-нибудь неосторожность, которая выдала бы мою тайну. Вот почему нынче вечером я отвернулся от вас, когда вы опрокинули мои книги: в ту минуту мне грозила опасность, и малейшее проявление удивления или волнения с вашей стороны могло привлечь внимание к моей особе и повлечь самые прискорбные и непоправимые последствия. Что до Майкрофта, то мне пришлось довериться ему, дабы раздобыть необходимые деньги. Ход событий в Лондоне складывался не так удачно, как я надеялся, ибо суд над шайкой Мориарти оставил на свободе двух самых опасных её членов — моих самых мстительных врагов. А потому два года я странствовал по Тибету, для собственного удовольствия побывал в Лхасе и провёл несколько дней у главного ламы. Быть может, вы читали о замечательных исследованиях некоего норвежца по имени Сигерсон, но, уверен, вам и в голову не приходило, что вы получаете вести о своём друге. Затем я прошёл через Персию, заглянул в Мекку и нанёс краткий, но занимательный визит халифу в Хартуме, о результатах которого я сообщил в министерство иностранных дел. Вернувшись во Францию, я несколько месяцев занимался исследованием производных каменноугольной смолы, каковое проводил в лаборатории в Монпелье, на юге Франции. Завершив его к полному своему удовлетворению и узнав, что в Лондоне остался лишь один из моих врагов, я уже собирался вернуться, когда мои сборы ускорила весть об этой в высшей степени примечательной тайне Парк-лейн, которая не только привлекла меня сама по себе, но и, казалось, сулила кое-какие весьма своеобразные возможности личного свойства. Я тотчас отправился в Лондон, явился собственной персоной на Бейкер-стрит, вверг миссис Хадсон в бурную истерику и убедился, что Майкрофт сохранил мои комнаты и мои бумаги в точности такими, какими они были всегда. Вот так, дорогой мой Уотсон, сегодня в два часа пополудни я очутился в своём старом кресле, в своей старой комнате, желая лишь одного — чтобы в другом кресле, которое он так часто украшал собою, я мог увидеть своего старого друга Уотсона.

Таков был удивительный рассказ, который я выслушал в тот апрельский вечер, — рассказ, который показался бы мне совершенно немыслимым, не будь он подтверждён живым видом высокой, худощавой фигуры и острого, энергичного лица, увидеть которое я уже не чаял. Каким-то образом он узнал о постигшей меня печальной утрате, и своё сочувствие он выразил более манерой, нежели словами. — Работа — лучшее лекарство от горя, дорогой мой Уотсон, — сказал он. — А нынче ночью у меня есть дельце для нас обоих, и если нам удастся довести его до успешного конца, то это одно уже оправдает существование человека на нашей планете. Тщетно молил я его рассказать больше. — Ещё до утра вы услышите и увидите достаточно, — отвечал он. — Нам есть о чём поговорить — о трёх минувших годах. Пусть этого будет довольно до половины десятого, когда мы отправимся на замечательное приключение в пустом доме.

Право, всё было как в былые времена, когда в назначенный час я очутился рядом с ним в двухколёсном экипаже, с револьвером в кармане и с трепетом приключения в сердце. Холмс был холоден, суров и молчалив. Когда свет уличных фонарей вспыхивал на его строгих чертах, я видел, что брови его сдвинуты в раздумье, а тонкие губы плотно сжаты. Я не знал, какого дикого зверя нам предстоит выследить в тёмных дебрях преступного Лондона, но по повадке этого искусного охотника я твёрдо уверился, что дело предстоит самое серьёзное, — а язвительная усмешка, порой пробивавшаяся сквозь его аскетическую мрачность, не сулила ничего доброго тому, за кем мы охотились.

Я воображал, что мы направляемся на Бейкер-стрит, но Холмс остановил экипаж на углу Кавендиш-сквер. Я заметил, что, выходя, он бросил самый пристальный взгляд вправо и влево, а на каждом последующем углу прилагал величайшие старания, дабы удостовериться, что за нами не следят. Путь наш был поистине необычен. Знание Холмсом лондонских закоулков было изумительно, и на сей раз он быстро и уверенным шагом провёл меня через целую сеть конюшенных дворов и каретных сараев, о самом существовании которых я и не подозревал. Наконец мы вышли на небольшую улочку, застроенную старыми, угрюмыми домами, которая вывела нас на Манчестер-стрит, а оттуда — на Блэндфорд-стрит. Здесь он стремительно свернул в узкий проход, прошёл через деревянную калитку в заброшенный двор, а затем отпер ключом заднюю дверь какого-то дома. Мы вошли вместе, и он затворил её за нами.

Внутри было темно, хоть глаз выколи, но мне сразу стало ясно, что дом пустует. Половицы скрипели и потрескивали у нас под ногами, а протянутая рука коснулась стены, с которой лохмотьями свисали обои. Холодные тонкие пальцы Холмса сомкнулись у меня на запястье и повели меня вперёд по длинному коридору, покуда я не различил смутно тускло светящееся полукруглое окошко над дверью. Здесь Холмс внезапно свернул направо, и мы очутились в просторной квадратной пустой комнате, тонущей во мраке по углам, но чуть освещённой в середине огнями с улицы за окном. Поблизости не было ни лампы, а окно так густо покрылось пылью, что мы едва могли различить очертания друг друга. Мой спутник положил руку мне на плечо и приблизил губы к самому моему уху.

— Знаете ли вы, где мы находимся? — прошептал он.

— Разумеется, это Бейкер-стрит, — ответил я, вглядываясь сквозь мутное окно.

— Именно. Мы в Кэмден-хаусе, что стоит напротив нашего собственного старого жилища.

— Но зачем мы здесь?

— Затем, что отсюда открывается превосходный вид на то живописное строение. Могу ли я побеспокоить вас, дорогой мой Уотсон, и попросить придвинуться чуть ближе к окну — со всеми предосторожностями, чтобы не быть замеченным, — а затем взглянуть на наши старые комнаты, отправную точку стольких ваших маленьких сказок? Посмотрим, лишили ли меня три года отсутствия способности вас удивлять.

Я подкрался вперёд и посмотрел на знакомое окно. Едва мой взгляд упал на него, как я задохнулся и вскрикнул от изумления. Штора была опущена, и в комнате горел яркий свет. Тень человека, сидевшего в кресле, чётким чёрным силуэтом вырисовывалась на светящемся полотне окна. Ни с чем нельзя было спутать посадку головы, разворот плеч, резкость черт. Лицо было повёрнуто вполоборота, и получилось точь-в-точь как на тех чёрных силуэтах, которые так любили обрамлять наши деды. Это было в точности воспроизведение Холмса. Я был до того поражён, что протянул руку, дабы убедиться, что сам он стоит рядом со мною. Он трясся от беззвучного смеха.

— Ну как? — сказал он.

— Боже правый! — воскликнул я. — Это изумительно.

— Надеюсь, ни годы не иссушили, ни привычка не приелась моё бесконечное разнообразие, — сказал он, и в голосе его я узнал ту радость и гордость, которую художник черпает в собственном творении. — Право, довольно похоже на меня, не так ли?

— Я готов был бы поклясться, что это вы.

— Честь исполнения принадлежит месье Оскару Менье из Гренобля, который потратил несколько дней на лепку. Это восковой бюст. Всё прочее я устроил сам во время своего посещения Бейкер-стрит нынче днём.

— Но зачем?

— Затем, дорогой мой Уотсон, что у меня были самые веские основания желать, чтобы известные люди сочли, будто я нахожусь там, тогда как на самом деле я был совсем в другом месте.

— И вы полагали, что за комнатами следят?

— Я знал, что за ними следят.

— Кто же?

— Мои старые враги, Уотсон. Милейшее общество, чей главарь покоится на дне Рейхенбахского водопада. Не забывайте, что они знали — и только они знали, — что я всё ещё жив. Рано или поздно, полагали они, я вернусь в свои комнаты. Они следили за ними непрерывно и сегодня утром увидели, как я приехал.

— Откуда вы знаете?

— Потому что, выглянув в окно, я узнал их часового. Это довольно безобидный малый по имени Паркер, душитель по ремеслу и замечательный исполнитель на варгане. До него мне не было никакого дела. Зато меня весьма занимал куда более грозный субъект, что стоял за его спиной, — закадычный друг Мориарти, тот самый, что сбрасывал камни с обрыва, самый хитрый и опасный преступник во всём Лондоне. Вот кто охотится за мной этой ночью, Уотсон, и вот кто даже не подозревает, что мы охотимся за ним.

Замысел моего друга постепенно раскрывался передо мной. Из этого удобного укрытия следили за самими соглядатаями, выслеживали самих охотников. Угловатая тень наверху была приманкой, а мы — ловцами. Молча стояли мы вдвоём в темноте и наблюдали за торопливыми фигурами, что сновали взад и вперёд перед нами. Холмс был безмолвен и недвижим, но я чувствовал, что он напряжённо насторожён, что взгляд его пристально прикован к потоку прохожих. Ночь выдалась ненастная и ветреная, ветер пронзительно свистел вдоль длинной улицы. Множество людей двигалось туда и сюда, большинство закутанные в пальто и шарфы. Раз или два мне почудилось, будто одну и ту же фигуру я уже видел прежде, и особенно приметил я двух мужчин, которые, казалось, укрывались от ветра в подъезде дома чуть выше по улице. Я попытался обратить на них внимание своего спутника, но он лишь издал короткое нетерпеливое восклицание и продолжал вглядываться в улицу. Не раз он переступал с ноги на ногу и торопливо барабанил пальцами по стене. Мне было ясно, что он всё больше тревожится и что его замысел складывается не совсем так, как он надеялся. Наконец, когда близилась полночь и улица мало-помалу опустела, он принялся расхаживать по комнате в неудержимом волнении. Я уже собирался сказать ему что-то, как вдруг поднял глаза к освещённому окну и вновь испытал почти такое же изумление, как прежде. Я схватил Холмса за руку и указал вверх.

— Тень сдвинулась! — вскричал я.

И в самом деле, к нам был теперь обращён уже не профиль, а затылок.

Три года, как видно, отнюдь не сгладили резкости его нрава и нетерпимости к уму менее живому, нежели его собственный.

— Разумеется, она сдвинулась, — сказал он. — Неужели я такой уж нелепый растяпа, Уотсон, чтобы выставить очевидную куклу и рассчитывать, будто ею удастся провести кого-нибудь из самых проницательных людей Европы? Мы пробыли в этой комнате два часа, и миссис Хадсон за это время восемь раз меняла положение фигуры — то есть по разу в четверть часа. Она делает это спереди, так что её собственная тень ни разу не показывается. А! — Он резко, взволнованно втянул в себя воздух. В тусклом свете я увидел, как он подался головой вперёд, как вся его поза застыла в напряжённом внимании. Улица снаружи была совершенно пустынна. Быть может, те двое всё ещё притаились в подъезде, но я их больше не различал. Всё было тихо и темно, кроме одного лишь ярко-жёлтого экрана перед нами с чёрной фигурой, очерченной в самом его центре. И вновь в полной тишине я услышал тот тонкий, шипящий звук, что выдавал крайнее, с трудом подавляемое возбуждение. Мгновением позже он оттащил меня в самый тёмный угол комнаты, и я почувствовал предостерегающее прикосновение его руки к моим губам. Пальцы, вцепившиеся в меня, дрожали. Никогда ещё я не видел своего друга столь взволнованным, а между тем тёмная улица по-прежнему тянулась перед нами безлюдная и недвижная.

Но внезапно я ощутил то, что его более острые чувства уже уловили. Тихий, крадущийся звук достиг моего слуха — не со стороны Бейкер-стрит, а из глубины того самого дома, в котором мы затаились. Отворилась и затворилась дверь. Мгновением позже по коридору поползли шаги — шаги, которым надлежало быть бесшумными, но которые резко отдавались эхом в пустом доме. Холмс прижался к стене, и я сделал то же самое, стиснув рукоять револьвера. Вглядываясь в сумрак, я различил смутные очертания человека — тень чуть чернее черноты распахнутой двери. Он постоял мгновение, затем крадучись двинулся вперёд, пригнувшись, зловещий, вошёл в комнату. Эта мрачная фигура была уже в трёх ярдах от нас, и я весь напрягся, готовясь встретить его прыжок, прежде чем понял, что он не имеет и понятия о нашем присутствии. Он прошёл вплотную мимо нас, подкрался к окну и очень мягко, беззвучно приподнял его на полфута. Когда он опустился до уровня этого проёма, свет улицы, уже не притушенный пыльным стеклом, упал прямо на его лицо. Человек, казалось, был вне себя от возбуждения. Глаза его сияли, как звёзды, черты судорожно подёргивались. Это был пожилой мужчина с тонким выступающим носом, высоким лысым лбом и огромными седеющими усами. Складной цилиндр был сдвинут на затылок, а из-под распахнутого пальто белела манишка вечернего костюма. Лицо его было измождённое и смуглое, изборождённое глубокими, свирепыми морщинами. В руке он держал нечто, похожее на трость, но, положив это на пол, он произвёл металлический звон. Затем из кармана пальто он извлёк какой-то громоздкий предмет и принялся за некое дело, которое завершилось громким, резким щелчком, будто пружина или засов встали на место. Всё ещё стоя на коленях, он наклонился вперёд и налёг всей своей тяжестью и силой на какой-то рычаг, отчего раздался протяжный, вращающийся, скрежещущий звук, вновь окончившийся мощным щелчком. Тогда он выпрямился, и я увидел, что в руке у него нечто вроде ружья со странно уродливым прикладом. Он открыл его у казённой части, вложил что-то и защёлкнул затвор. Затем, пригнувшись, он положил ствол на подоконник распахнутого окна, и я увидел, как его длинные усы свесились над прикладом, а глаз блеснул, прицеливаясь вдоль мушки. Я услышал тихий вздох удовлетворения, когда он прижал приклад к плечу; и увидел ту удивительную мишень — чёрного человека на жёлтом фоне, отчётливо возникшего на конце его прицела. Мгновение он был напряжён и недвижим. Затем палец его сжался на спусковом крючке. Раздался странный, громкий свист и долгий серебристый звон разбитого стекла. В тот же миг Холмс тигром прыгнул на спину стрелку и повалил его ничком. Тот вскочил в одно мгновение и с судорожной силой схватил Холмса за горло, но я ударил его по голове рукоятью револьвера, и он снова рухнул на пол. Я навалился на него, и, пока я его удерживал, мой товарищ пронзительно свистнул в свисток. По тротуару застучали бегущие ноги, и двое полисменов в форме и один сыщик в штатском ворвались через парадный вход в комнату.

— Это вы, Лестрейд? — спросил Холмс.

— Да, мистер Холмс. Я взял это дело на себя. Рад видеть вас снова в Лондоне, сэр.

— Думаю, вам не помешает небольшая неофициальная помощь. Три нераскрытых убийства за год — это никуда не годится, Лестрейд. Но дело Моулси вы провели с меньшей, чем обычно… то есть, вы провели его довольно недурно.

Мы все поднялись на ноги; наш пленник тяжело дышал, а по бокам его стояло по дюжему констеблю. На улице уже начали собираться несколько зевак. Холмс шагнул к окну, закрыл его и опустил шторы. Лестрейд достал две свечи, а полисмены открыли заслонки своих фонарей. Наконец-то я смог как следует разглядеть нашего пленника.

К нам было обращено на редкость мужественное и вместе с тем зловещее лицо. Со лбом философа сверху и челюстью сластолюбца снизу этот человек, должно быть, начинал жизнь с великими задатками к добру или ко злу. Но нельзя было взглянуть на его жестокие голубые глаза с опущенными циничными веками, на свирепый, наступательный нос и грозный, изборождённый морщинами лоб, не прочтя в них самых явных предостерегающих знаков Природы. Он не обращал внимания ни на кого из нас, но глаза его были прикованы к лицу Холмса с выражением, в котором ненависть и изумление смешались в равной мере.

— Дьявол! — твердил он. — Ловкий, ловкий дьявол!

— А, полковник! — сказал Холмс, поправляя измятый воротник. — «Пути кончаются свиданьем влюблённых», как гласит старая пьеса. Кажется, я не имел удовольствия видеть вас с тех пор, как вы удостоили меня своими знаками внимания, покуда я лежал на выступе над Рейхенбахским водопадом.

Полковник всё ещё глядел на моего друга, словно человек в трансе.

— Хитрый, хитрый дьявол! — только и мог он вымолвить.

— Я ещё не представил вас, — сказал Холмс. — Это, джентльмены, полковник Себастьян Моран, некогда служивший в Индийской армии её величества и лучший стрелок по крупному зверю, какого когда-либо порождала наша Восточная империя. Полагаю, я не ошибусь, полковник, сказав, что число ваших тигров по-прежнему остаётся непревзойдённым?

Свирепый старик ничего не ответил, но продолжал сверлить взглядом моего спутника. С его дикими глазами и щетинистыми усами он и сам поразительно походил на тигра.

— Удивляюсь, что моя нехитрая уловка сумела провести столь опытного шикари, — сказал Холмс. — Вам она должна быть хорошо знакома. Разве вы не привязывали козлёнка под деревом, разве не залегали над ним с ружьём, поджидая, пока приманка приведёт вашего тигра? Этот пустой дом — моё дерево, а вы — мой тигр. Возможно, у вас имелись про запас и другие ружья — на случай, если тигров окажется несколько, или на тот маловероятный случай, что вам изменит меткость. Вот они, — он обвёл рукой вокруг, — мои другие ружья. Сходство полное.

Полковник Моран с рыком ярости рванулся вперёд, но констебли оттащили его назад. Бешенство на его лице было страшно видеть.

— Признаюсь, одну маленькую неожиданность вы для меня всё же приготовили, — сказал Холмс. — Я не предполагал, что вы сами воспользуетесь этим пустым домом и этим удобным окном на улицу. Я думал, вы будете действовать с самой улицы, где вас поджидали мой друг Лестрейд и его славные ребята. За этим исключением всё вышло так, как я и рассчитывал.

Полковник Моран обернулся к официальному сыщику.

— Есть у вас законный повод для моего ареста или нет — это ещё вопрос, — сказал он, — но, во всяком случае, нет никаких оснований, чтобы я сносил насмешки этого субъекта. Если я в руках закона, пусть всё делается по закону.

— Что ж, это справедливо, — сказал Лестрейд. — Не желаете ли ещё что-нибудь добавить, мистер Холмс, прежде чем мы уйдём?

Холмс поднял с пола мощное духовое ружьё и рассматривал его механизм.

— Восхитительное и уникальное оружие, — сказал он, — бесшумное и огромной силы. Я знавал фон Хердера, слепого немецкого механика, который изготовил его по заказу покойного профессора Мориарти. Долгие годы я знал о его существовании, хотя никогда прежде не имел случая держать его в руках. Особенно рекомендую его вашему вниманию, Лестрейд, а также пули, к нему подходящие.

— Можете положиться на нас, мистер Холмс, мы за этим присмотрим, — сказал Лестрейд, когда вся компания двинулась к двери. — Ещё что-нибудь?

— Только один вопрос: какое обвинение вы намерены предъявить?

— Какое обвинение, сэр? Ну как же, разумеется, покушение на убийство мистера Шерлока Холмса.

— Не так, Лестрейд. Я вовсе не намерен фигурировать в этом деле. Вам, и только вам, принадлежит вся честь этого замечательного ареста. Да, Лестрейд, я вас поздравляю! С обычной вашей счастливой смесью хитрости и дерзости вы поймали его.

— Поймал! Кого поймал, мистер Холмс?

— Человека, которого тщетно разыскивала вся полиция, — полковника Себастьяна Морана, застрелившего достопочтенного Рональда Адэра разрывной пулей из духового ружья через открытое окно второго этажа дома номер 427 по Парк-лейн тридцатого числа прошлого месяца. Вот в чём обвинение, Лестрейд. А теперь, Уотсон, если вы сможете вынести сквозняк из разбитого окна, полагаю, полчаса в моём кабинете за сигарой доставят вам небезвыгодное развлечение.

Наши старые комнаты остались неизменны благодаря надзору Майкрофта Холмса и непосредственным заботам миссис Хадсон. Войдя, я, правда, заметил непривычную опрятность, но все прежние приметы были на своих местах. Вот химический угол и стол с сосновой столешницей, испятнанной кислотами. Вот на полке ряд грозных альбомов с вырезками и справочников, которые многие наши сограждане с такой радостью предали бы огню. Диаграммы, футляр со скрипкой, стойка с трубками — даже персидская туфля, в которой хранился табак, — всё попадалось мне на глаза, пока я оглядывался вокруг. В комнате было двое обитателей: одна — миссис Хадсон, которая просияла нам обоим, когда мы вошли, другая — та странная кукла, что сыграла столь важную роль в приключениях этого вечера. Это была восковая, телесного цвета фигура моего друга, исполненная так превосходно, что являла собою совершенное его подобие. Она стояла на маленьком круглом столике, задрапированная старым халатом Холмса так, что иллюзия с улицы была совершенно безупречна.

— Надеюсь, вы соблюдали все предосторожности, миссис Хадсон? — спросил Холмс.

— Я подползала к ней на коленях, сэр, в точности как вы велели.

— Превосходно. Вы отлично справились с делом. Вы заметили, куда попала пуля?

— Да, сэр. Боюсь, она испортила ваш прекрасный бюст — прошла насквозь через голову и расплющилась о стену. Я подобрала её с ковра. Вот она!

Холмс протянул её мне.

— Мягкая револьверная пуля, как видите, Уотсон. В этом-то и гениальность — кто бы ожидал найти нечто подобное выпущенным из духового ружья? Хорошо, миссис Хадсон. Я весьма признателен вам за помощь. А теперь, Уотсон, дайте-ка мне снова увидеть вас в вашем старом кресле, ибо есть несколько обстоятельств, которые я хотел бы с вами обсудить.

Он сбросил потрёпанный сюртук и вновь стал прежним Холмсом в мышино-сером халате, который снял со своего изваяния.

— Нервы у старого шикари не утратили твёрдости, а глаз — зоркости, — сказал он со смехом, осматривая пробитый лоб своего бюста.

— Точнёхонько в середину затылка, навылет через мозг. Он был лучшим стрелком в Индии, да и в Лондоне, полагаю, немногие превзойдут его. Вам знакомо это имя?

— Нет, не знакомо.

— Вот так-то, такова слава! Впрочем, если не ошибаюсь, вам не было знакомо и имя профессора Джеймса Мориарти, обладателя одного из величайших умов столетия. Подайте-ка мне вон с той полки мой указатель биографий.

Он лениво переворачивал страницы, откинувшись в кресле и выпуская из сигары густые клубы дыма.

— Моё собрание на букву «М» весьма недурно, — заметил он. — Одного Мориарти довольно, чтобы прославить любую букву, а вот ещё Морган-отравитель, и Мерридью отвратительной памяти, и Мэтьюз, вышибивший мне левый клык в зале ожидания на Чаринг-Кросс, и, наконец, наш сегодняшний приятель.

Он протянул мне книгу, и я прочёл:

Моран, Себастьян, полковник. Не у дел. Ранее — 1-й Бангалорский сапёрный полк. Родился в Лондоне в 1840 году. Сын сэра Огастеса Морана, кавалера ордена Бани, некогда британского посланника в Персии. Образование — Итон и Оксфорд. Участвовал в Джоваки, Афганской кампании, при Чарасиабе (упомянут в донесениях), Шерпуре и Кабуле. Автор книг «Крупная дичь Западных Гималаев» (1881) и «Три месяца в джунглях» (1884). Адрес: Кондуит-стрит. Клубы: Англо-индийский, «Танкервиль», карточный клуб «Багатель».

На полях рукою Холмса, его точным почерком, было выведено:

Второй по опасности человек в Лондоне.

— Поразительно, — сказал я, возвращая ему том. — Ведь это карьера безупречного солдата.

— Верно, — отвечал Холмс. — До известного предела он держался достойно. Он всегда был человеком железных нервов, и в Индии до сих пор рассказывают, как он спустился в водосточную трубу вслед за раненым тигром-людоедом. Есть, Уотсон, деревья, которые растут себе до определённой высоты, а потом вдруг дают какое-нибудь безобразное искривление. То же самое нередко наблюдаешь и у людей. У меня есть теория, что отдельный человек в своём развитии повторяет всю вереницу своих предков и что подобный внезапный поворот к добру или злу означает некое сильное влияние, вторгшееся в родовую линию. Человек становится как бы кратким изложением истории собственной семьи.

— Это, право же, чересчур фантастично.

— Что ж, я на этом не настаиваю. Какова бы ни была причина, полковник Моран начал сбиваться с пути. Без всякого явного скандала он всё же сделал Индию для себя слишком горячим местом. Он вышел в отставку, перебрался в Лондон и здесь снова снискал себе дурную славу. Тогда-то его и отыскал профессор Мориарти, при котором он одно время был начальником штаба. Мориарти щедро снабжал его деньгами и пользовался им лишь в одном-двух делах самого высокого разбора, за какие не взялся бы заурядный преступник. Быть может, вы припомните гибель миссис Стюарт из Лодера в 1887 году. Нет? Так вот, я убеждён, что за этим стоял Моран, но доказать ничего не удалось. Полковник был спрятан так ловко, что даже когда шайку Мориарти разгромили, мы не смогли предъявить ему обвинения. Помните, как в ту пору, зайдя к вам на квартиру, я закрыл ставни из страха перед духовыми ружьями? Вы, без сомнения, сочли меня чудаком. Я же прекрасно понимал, что делаю, ибо знал о существовании этого замечательного ружья и знал также, что за ним будет один из лучших стрелков в мире. Когда мы были в Швейцарии, он шёл за нами по пятам вместе с Мориарти, и, вне всякого сомнения, именно он подарил мне те жуткие пять минут на уступе над Рейхенбахским водопадом.

— Можете вообразить, с каким вниманием я читал газеты во время моего пребывания во Франции, выжидая любого удобного случая, чтобы схватить его за шиворот. Пока он оставался на свободе в Лондоне, моя жизнь, в сущности, ничего не стоила. День и ночь надо мною висела бы его тень, и рано или поздно ему представился бы удобный миг. Что мне было делать? Пристрелить его при встрече я не мог — тогда сам оказался бы на скамье подсудимых. Обращаться к судье было бесполезно. Они не вправе вмешиваться на основании того, что показалось бы им нелепым подозрением. Итак, я не мог сделать ничего. Но я следил за уголовной хроникой, зная, что рано или поздно доберусь до него. И вот наступила смерть этого Рональда Адэра. Мой час наконец пробил. Зная то, что я знал, разве не был я уверен, что дело рук полковника Морана? Он играл с юношей в карты, он проследовал за ним из клуба до дому, он застрелил его через открытое окно. В этом не было ни малейшего сомнения. Одних пуль довольно, чтобы затянуть петлю на его шее. Я тотчас же приехал. Меня заметил дозорный, который, как я знал, непременно обратит внимание полковника на моё присутствие. Тот не мог не связать моего внезапного возвращения со своим преступлением и не встревожиться до крайности. Я был уверен, что он немедля попытается убрать меня с дороги и пустит для этого в ход своё смертоносное оружие. Я оставил ему превосходную мишень в окне и, предупредив полицию, что она может понадобиться, — кстати, Уотсон, вы с безошибочной точностью обнаружили её присутствие в том подъезде, — занял пост, показавшийся мне удобным для наблюдения, вовсе не помышляя, что и он выберет то же место для своего нападения. Ну-с, дорогой мой Уотсон, осталось ли ещё что-нибудь, что мне следует объяснить?

— Да, — сказал я. — Вы так и не разъяснили, каков был мотив полковника Морана при убийстве достопочтенного Рональда Адэра.

— Ах, дорогой Уотсон, здесь мы вступаем в те области догадок, где даже самый логический ум может ошибиться. Каждый волен строить собственную гипотезу на основании имеющихся улик, и ваша столь же вероятна, сколь и моя.

— Стало быть, у вас она сложилась?

— Полагаю, факты объяснить нетрудно. На следствии выяснилось, что полковник Моран и молодой Адэр вдвоём выиграли изрядную сумму денег. Так вот, Моран, вне всякого сомнения, играл нечисто — об этом я давно осведомлён. Думаю, что в день убийства Адэр обнаружил, что Моран мошенничает. Весьма вероятно, что он поговорил с ним с глазу на глаз и пригрозил разоблачением, если тот добровольно не выйдет из членов клуба и не даст обещания более не садиться за карты. Едва ли такой юнец, как Адэр, решился бы сразу устроить чудовищный скандал, изобличив столь известного человека, притом много старше себя. Скорее всего, он поступил так, как я предполагаю. Исключение из клубов означало для Морана разорение, ведь он жил на свои нечестные карточные выигрыши. Поэтому он и убил Адэра, который в ту минуту как раз старался подсчитать, сколько денег ему самому надлежит вернуть, поскольку он не мог наживаться на плутовстве своего партнёра. Дверь он запер, чтобы дамы не застали его врасплох и не пожелали узнать, что он делает со всеми этими именами и монетами. Годится такое объяснение?

— Не сомневаюсь, что вы напали на истину.

— Она подтвердится или будет опровергнута на суде. А пока, будь что будет, полковник Моран больше не станет нас беспокоить. Знаменитое духовое ружьё фон Хердера украсит собою музей Скотленд-Ярда, и мистер Шерлок Холмс снова волен посвятить свою жизнь разгадыванию тех занимательных маленьких загадок, которыми так щедро одаряет нас сложная лондонская жизнь.