Capítulo 8 de 27

Глава VII — «Фауст» и что за этим последовало

В субботу утром, придя в свой кабинет, оба директора обнаружили письмо от П. О., составленное в следующих выражениях:

ДОРОГИЕ ДИРЕКТОРА!

Итак, между нами война?

Если вам ещё дорог мир, вот мой ультиматум. Он состоит из четырёх следующих условий:

1. Вы должны вернуть мне мою частную ложу; и я желаю, чтобы отныне она находилась в моём полном распоряжении.

2. Партию Маргариты сегодня вечером споёт Кристина Даэ. О Карлотте не беспокойтесь: она будет больна.

3. Я решительно настаиваю на добросовестных и преданных услугах госпожи Жири, моей билетёрши, которую вы немедленно восстановите в её обязанностях.

4. Известите меня письмом, переданным через госпожу Жири, которая позаботится о том, чтобы оно дошло до меня, что вы принимаете, как принимали ваши предшественники, условия из моей памятной книжки касательно моего ежемесячного содержания. Позже я сообщу вам, каким образом вы должны будете его мне выплачивать.

Если вы откажете, вы дадите сегодня «Фауста» в театре, над которым тяготеет проклятие.

Послушайтесь моего совета и остерегитесь, пока не поздно. П. О.

— Послушайте, я сыт им по горло, сыт по горло! — закричал Ришар, обрушивая кулаки на свой рабочий стол.

Как раз в эту минуту вошёл Мерсье, исполняющий обязанности директора.

— Лашналь желал бы видеть кого-нибудь из вас, господа, — сказал он. — Говорит, что дело у него срочное, и вид у него совсем расстроенный.

— Кто такой Лашналь? — спросил Ришар.

— Ваш старший конюх.

— Что вы хотите сказать? Мой старший конюх?

— Да, сударь, — пояснил Мерсье, — в Опере есть несколько конюхов, и господин Лашналь во главе их.

— И чем же занимается этот конюх?

— Он главный распорядитель конюшни.

— Какой конюшни?

— Да вашей же, сударь, конюшни Оперы.

— В Опере есть конюшня? Честное слово, я и не знал. Где же она?

— В подвалах, со стороны Ротонды. Это очень важное отделение; у нас двенадцать лошадей.

— Двенадцать лошадей! Да ради всего святого, для чего?

— Как же, нам нужны обученные лошади для процессий в «Жидовке», «Пророке» и прочих операх; лошади, «привыкшие к подмосткам». Обучать их — дело конюхов. Господин Лашналь весьма искусен в этом. Прежде он управлял конюшнями Франкони.

— Прекрасно... но чего же он хочет?

— Не знаю; я никогда не видел его в таком состоянии.

— Пусть войдёт.

Господин Лашналь вошёл, держа хлыст, которым он раздражённо похлопывал себя по правому сапогу.

— Доброе утро, господин Лашналь, — сказал Ришар, несколько впечатлённый. — Чему мы обязаны честью вашего визита?

— Господин директор, я пришёл просить вас разогнать всю конюшню.

— Как, вы хотите избавиться от наших лошадей?

— Я говорю не о лошадях, а о конюхах.

— Сколько же у вас конюхов, господин Лашналь?

— Шесть конюхов! Это по меньшей мере на двоих больше, чем нужно.

— Это «места», — вставил Мерсье, — созданные и навязанные нам помощником министра изящных искусств. Их занимают ставленники правительства, и, если позволите заметить...

— Плевать я хотел на правительство! — взревел Ришар. — Нам не нужно больше четырёх конюхов на двенадцать лошадей.

— Одиннадцать, — поправил его старший берейтор.

— Двенадцать, — повторил Ришар.

— Одиннадцать, — повторил Лашналь.

— Э, но исполняющий обязанности директора сказал мне, что у вас двенадцать лошадей!

— Их было двенадцать, но осталось только одиннадцать с тех пор, как украли Сезара.

И господин Лашналь звучно хлопнул хлыстом по сапогу.

— Сезара украли? — вскричал исполняющий обязанности директора. — Сезара, белого коня из «Пророка»?

— Двух Сезаров не бывает, — сухо сказал старший конюх. — Я десять лет провёл у Франкони и на своём веку повидал немало лошадей. Так вот, двух Сезаров не бывает. И его украли.

— Как?

— Не знаю. Никто не знает. Потому-то я и пришёл просить вас разогнать всю конюшню.

— Что говорят ваши конюхи?

— Всякий вздор. Одни винят статистов. Другие уверяют, что это привратник исполняющего обязанности директора...

— Мой привратник? Да я ручаюсь за него, как за самого себя! — запротестовал Мерсье.

— Но, в конце концов, господин Лашналь, — воскликнул Ришар, — у вас же должно быть какое-то предположение.

— Да, есть, — заявил господин Лашналь. — У меня есть предположение, и я вам его выскажу. На этот счёт у меня нет никаких сомнений. — Он подошёл вплотную к обоим директорам и прошептал: — Это призрак устроил всю штуку!

Ришар подскочил.

— Как, и вы тоже! И вы тоже!

— Что значит — и я тоже? Разве это не естественно после того, что я видел?

— Что же вы видели?

— Я видел так же ясно, как теперь вижу вас, чёрную тень верхом на белом коне, до того похожем на Сезара, что не отличить!

— И вы бросились за ними?

— Бросился, кричал, но они были для меня слишком быстры и скрылись во мраке подземной галереи.

Господин Ришар поднялся.

— Довольно, господин Лашналь. Можете идти... Мы подадим жалобу на ПРИЗРАКА.

— И разгоните мою конюшню?

— О, разумеется! Доброго утра.

Господин Лашналь поклонился и удалился. Ришар был в бешенстве.

— Рассчитайте этого болвана немедленно, будьте любезны.

— Он друг представителя правительства! — осмелился заметить Мерсье.

— И он попивает свой вермут у Тортони с Лагрене, Шоллем и Пертюизе, охотником на львов, — прибавил Моншармен. — Против нас будет вся пресса! Он расскажет историю про призрака, и все будут потешаться на наш счёт! Уж лучше умереть, чем быть посмешищем!

— Ладно, не будем больше об этом.

В эту минуту дверь отворилась. Должно быть, её покинул обычный сторожевой Цербер, ибо госпожа Жири вошла без церемоний, держа в руке письмо, и торопливо проговорила:

— Прошу прощения, извините меня, господа, но нынче утром я получила письмо от призрака Оперы. Он велел мне явиться к вам, что у вас есть нечто...

Она не закончила фразы. Она увидела лицо Фирмена Ришара; и зрелище это было ужасно. Казалось, он вот-вот лопнет. Он ничего не говорил, он не мог говорить. Но вдруг он перешёл к действию. Сначала его левая рука схватила чудаковатую особу госпожи Жири и заставила её описать столь неожиданный полукруг, что она испустила отчаянный вопль. Затем его правая нога отпечатала свою подошву на чёрной тафте юбки, которая наверняка никогда прежде не подвергалась подобному оскорблению в подобном месте. Всё произошло так быстро, что госпожа Жири, очутившись в коридоре, всё ещё была совершенно ошеломлена и словно бы ничего не понимала. Но внезапно она поняла; и Опера огласилась её негодующими воплями, её яростными протестами и угрозами.

Примерно в это же время Карлотта, у которой был собственный небольшой особняк на улице Фобур-Сент-Оноре, позвонила своей горничной, и та принесла ей письма прямо в постель. Среди них было анонимное послание, написанное красными чернилами неуверенной, неуклюжей рукой, которое гласило:

Если вы появитесь сегодня вечером, будьте готовы к великому несчастью в тот самый миг, когда откроете рот, чтобы запеть... к несчастью хуже смерти.

Письмо отбило у Карлотты всякий аппетит к завтраку. Она отодвинула свой шоколад, села в постели и крепко задумалась. Это было не первое письмо подобного рода, которое она получала, но никогда ещё они не были составлены в столь угрожающих выражениях.

В ту пору она мнила себя жертвой тысячи завистливых происков и повсюду твердила, что у неё есть тайный враг, поклявшийся её погубить. Она уверяла, будто против неё зреет коварный заговор, интрига, которая на днях выйдет наружу; но прибавляла, что она не из тех женщин, которых можно запугать.

Истина же в том, что если и был заговор, то во главе его стояла сама Карлотта против бедной Кристины, которая ни о чём не подозревала. Карлотта так и не простила Кристине того триумфа, которого та достигла, заменив её в последнюю минуту. Когда Карлотта услышала об ошеломительном приёме, оказанном её дублёрше, она разом излечилась от начинавшегося приступа бронхита и от жестокого припадка дурного настроения против дирекции и утратила всякую охоту уклоняться от своих обязанностей. С той поры она принялась изо всех сил «душить» свою соперницу, заручившись услугами влиятельных друзей, чтобы убедить директоров не давать Кристине случая для нового триумфа. Некоторые газеты, начавшие было превозносить талант Кристины, теперь интересовались лишь славой Карлотты. Наконец, в самом театре знаменитая, но бессердечная и бездушная дива отпускала самые скандальные замечания насчёт Кристины и старалась причинять ей бесконечные мелкие неприятности.

Когда Карлотта закончила обдумывать угрозу, содержавшуюся в странном письме, она поднялась.

— Посмотрим, — сказала она, прибавив несколько ругательств на своём родном испанском с самым решительным видом.

Первое, что она увидела, выглянув в окно, был катафалк. Она была очень суеверна; и катафалк вместе с письмом убедили её, что в этот вечер ей грозят самые серьёзные опасности. Она собрала всех своих сторонников, объявила им, что на сегодняшнем спектакле ей угрожает заговор, устроенный Кристиной Даэ, и заявила, что они должны проучить эту девчонку, наполнив зал её, Карлоттиными, поклонниками. В них ведь у неё не было недостатка, не так ли? Она рассчитывала, что они будут наготове ко всякой случайности и заставят замолчать противников, если те, как она опасалась, устроят беспорядок.

Личный секретарь господина Ришара заехал справиться о здоровье дивы и вернулся с заверением, что она совершенно здорова и что, «будь она хоть при смерти», она споёт партию Маргариты в этот вечер. Секретарь от имени своего начальника убеждал её не совершать никаких неосторожностей, весь день оставаться дома и остерегаться сквозняков; и Карлотта, когда он ушёл, не могла не сопоставить этот необычный и неожиданный совет с угрозами, содержавшимися в письме.

Было пять часов, когда почта принесла второе анонимное письмо, написанное той же рукой, что и первое. Оно было коротким и гласило лишь:

Вы сильно простужены. Если вы благоразумны, то поймёте, что безумие — пытаться петь сегодня вечером.

Карлотта усмехнулась, пожала своими прекрасными плечами и пропела две-три ноты, чтобы успокоить себя.

Её друзья сдержали своё обещание. Все они были в Опере в этот вечер, но тщетно высматривали свирепых заговорщиков, которых им поручено было усмирить. Единственным необычным обстоятельством было присутствие господина Ришара и господина Моншармена в ложе номер пять. Друзья Карлотты подумали, что, быть может, директора со своей стороны прознали о готовящемся беспорядке и решили присутствовать в зале, чтобы пресечь его на месте; но это было ни на чём не основанное предположение, как знает читатель. Господин Ришар и господин Моншармен не думали ни о чём, кроме своего призрака.

«Напрасно! Напрасно я взываю в моём утомительном бдении к творению и его Владыке! Никогда ответ не нарушит унылого безмолвия! Ни знака! Ни единого слова!»

Знаменитый баритон Каролюс Фонта едва успел закончить первый призыв доктора Фауста к силам тьмы, как господин Фирмен Ришар, сидевший в собственном кресле призрака, переднем кресле справа, наклонился к своему компаньону и насмешливо спросил:

— Ну что, призрак уже шепнул вам словечко на ухо?

— Погодите, не торопитесь так, — ответил господин Арман Моншармен тем же весёлым тоном. — Спектакль только начался, и вы знаете, что призрак обыкновенно является не раньше середины первого акта.

Первый акт прошёл без происшествий, что не удивило друзей Карлотты, ибо Маргарита в этом акте не поёт. Что до директоров, то, когда занавес упал, они переглянулись.

— Раз! — сказал Моншармен.

— Да, призрак запаздывает, — сказал Фирмен Ришар.

— Театр недурно полон, — сказал Моншармен, — для «театра, над которым тяготеет проклятие».

Господин Ришар улыбнулся и указал на дородную, довольно вульгарную женщину, одетую в чёрное, сидевшую в кресле посреди партера с мужчиной в сюртуке из тонкого сукна по обе стороны от неё.

— Кто же это, скажите на милость? — спросил Моншармен.

— Это, дорогой мой, моя консьержка, её муж и её брат.

— Вы дали им билеты?

— Дал... Моя консьержка никогда не бывала в Опере — это в первый раз, — и, поскольку теперь она станет приходить каждый вечер, я захотел, чтобы у неё было хорошее место, прежде чем она примется рассаживать по местам других.

Моншармен спросил, что он имеет в виду, и Ришар ответил, что уговорил свою консьержку, к которой питал величайшее доверие, прийти и занять место госпожи Жири. Да, ему хотелось посмотреть, будет ли с этой женщиной вместо старой сумасшедшей ложа номер пять по-прежнему изумлять почтенную публику.

— Кстати, — сказал Моншармен, — вы знаете, что матушка Жири собирается подать на вас жалобу?

— Кому? Призраку?

Призрак! Моншармен почти забыл о нём. Однако эта таинственная особа ничем не напоминала о себе директорам; и они как раз говорили друг другу об этом во второй раз, когда дверь ложи внезапно отворилась, впуская перепуганного помощника режиссёра.

— В чём дело? — спросили оба, поражённые тем, что видят его здесь в такое время.

— Похоже, друзья Кристины Даэ затеяли заговор против Карлотты. Карлотта в ярости.

— Что за чёрт?.. — сказал Ришар, нахмурив брови.

Но занавес поднялся, открывая сцену кермессы, и Ришар сделал помощнику режиссёра знак удалиться. Когда они снова остались вдвоём, Моншармен наклонился к Ришару:

— Так у Даэ есть друзья? — спросил он.

— Да, есть.

— Кто же?

Ришар бросил взгляд на ложу бельэтажа, в которой не было никого, кроме двух мужчин.

— Граф де Шаньи?

— Да, он говорил мне в её пользу с таким жаром, что, не знай я его за друга Сорелли...

— В самом деле? В самом деле? — сказал Моншармен. — А кто этот бледный молодой человек рядом с ним?

— Это его брат, виконт.

— Ему бы лежать в постели. У него больной вид.

Сцена огласилась весёлой песней:

«Вино ль хмельное, вино ль простое, Что нам за дело! Была бы чаша полна!»

Студенты, горожане, солдаты, девушки и почтенные матроны беззаботно кружились перед трактиром, вывеской которому служило изображение Вакха. На сцену вышел Зибель. Кристина Даэ была прелестна в мужском костюме; и приверженцы Карлотты ожидали услышать, как её встретят овацией, которая раскрыла бы им намерения её друзей. Но ничего не произошло.

Зато, когда Маргарита пересекла сцену и пропела единственные две строчки, отведённые ей во втором акте:

«Нет, сударь, я не барышня и вовсе не красавица, И мне не нужно руку предлагать, чтоб я дошла до дому»,

Карлотту встретили восторженными рукоплесканиями. Это было так неожиданно и так неуместно, что те, кто ничего не знал о слухах, переглядывались, спрашивая друг у друга, что происходит. И этот акт тоже завершился без всяких происшествий.

Тогда все заговорили: «Ну конечно, это случится в следующем акте».

Иные, казавшиеся осведомлённее прочих, утверждали, что «скандал» разразится на балладе о ФУЛЬСКОМ КОРОЛЕ, и бросились к входу для абонентов, чтобы предупредить Карлотту. Директора покинули ложу в антракте, желая разузнать побольше об интриге, о которой говорил заведующий сценой; но вскоре они вернулись на свои места, пожимая плечами и находя всё это дело сущим вздором.

Первое, что они увидели, войдя в ложу, была коробочка английских конфет на узенькой полочке барьера. Кто её туда поставил? Они спросили капельдинеров, но никто из них ничего не знал. Тогда они снова обернулись к полочке и рядом с коробкой конфет обнаружили театральный бинокль. Они переглянулись. Смеяться им уже не хотелось. Всё, что рассказывала им госпожа Жири, вновь всплыло в их памяти... а затем... а затем... им почудилось, будто их обдало каким-то странным сквозняком... Они молча уселись.

Сцена изображала сад Маргариты:

«Цветы душистые в росе, Скажите ей о мне...»

Пропев эти первые две строчки, держа в руке букет из роз и сирени, Кристина подняла голову и увидела в ложе виконта де Шаньи; и с этой минуты голос её как будто стал менее уверенным, менее хрустально-чистым, чем обыкновенно. Что-то словно заглушало и притупляло её пение...

— Что за странная девица! — сказал почти вслух один из друзей Карлотты в партере. — Намедни она была божественна, а нынче попросту блеет. Ни опыта у неё, ни выучки.

«Цветы, лежите там И ей скажите обо мне...»

Виконт закрыл лицо руками и заплакал. Граф, сидевший позади него, яростно кусал ус, пожимал плечами и хмурился. Чтобы он, обыкновенно столь холодный и безупречный, вот так, внешними признаками, выдал свои внутренние чувства, граф должен был быть в сильнейшем гневе. Так оно и было. Он видел, как его брат вернулся из стремительной и загадочной поездки в тревожном состоянии здоровья. Последовавшие объяснения его не удовлетворили, и граф попросил у Кристины Даэ свидания. Она имела дерзость ответить, что не может видеть ни его, ни его брата...

«О, если б он снизошёл ко мне И одной улыбкой ободрил меня...»

— Дрянная девчонка! — прорычал граф.

И он спрашивал себя, чего же она хочет. На что она надеется... Она была добродетельной девушкой, о ней говорили, что у неё нет ни друга, ни какого-либо покровителя... Этот ангел с Севера, должно быть, весьма хитёр!

Рауль, за завесой из ладоней, скрывавших его мальчишеские слёзы, думал лишь о письме, которое получил по возвращении в Париж, куда Кристина, бежавшая из Перроса, как вор среди ночи, прибыла раньше него:

МИЛЫЙ МОЙ ТОВАРИЩ ДЕТСКИХ ИГР!

Ты должен найти в себе мужество больше не видеться со мной, больше не говорить обо мне. Если ты хоть немного меня любишь, сделай это ради меня, ради меня, которая никогда тебя не забудет, милый мой Рауль. От этого зависит моя жизнь. От этого зависит твоя жизнь. ТВОЯ МАЛЕНЬКАЯ КРИСТИНА.

Гром рукоплесканий. На сцену вышла Карлотта.

«Хотела б знать я, кто он был, Ко мне так дерзко обратившийся, Был ли он знатен и как хотя бы звать его...»

Когда Маргарита допела балладу о ФУЛЬСКОМ КОРОЛЕ, ей громко рукоплескали и рукоплескали снова, когда она дошла до конца арии с драгоценностями:

«Ах, какая радость несравненная Носить эти сверкающие камни!..»

Отныне, уверенная в себе, уверенная в своих друзьях в зале, уверенная в своём голосе и своём успехе, ничего не страшась, Карлотта отдалась своей роли без всякой скромности и удержу... Она была уже не Маргаритой, она была Кармен. Ей рукоплескали ещё сильнее; и её дебют в «Фаусте», казалось, вот-вот принесёт ей новый триумф, когда вдруг... случилось нечто ужасное.

Фауст опустился на одно колено:

«Дай на тебя мне наглядеться, Пока с лазурных тех небес Взгляни, как вечера звезда, нежна и лучезарна, надо мной медлит, Красою твоею тоже любоваться!»

И Маргарита отвечала:

«О, как странно! Точно чарами вечер меня опутал! И томленья сладкий плен без всякой тревоги Мелодией своей меня объемлет И сердце всё моё покоряет».

В этот миг, в этот самый миг и случилось ужасное... Карлотта квакнула, как жаба:

— Ква-а!

Смятение было на лице Карлотты и смятение на лицах всей публики. Оба директора в своей ложе не смогли сдержать возгласа ужаса. Каждый почувствовал, что дело тут неестественное, что за этим кроется колдовство. От этой жабы несло серой. Бедная, несчастная, отчаявшаяся, раздавленная Карлотта!

Шум в зале не поддавался описанию. Случись такое с кем-нибудь другим, а не с Карлоттой, её бы освистали. Но все знали, сколь совершенным инструментом был её голос; и потому не было проявлений гнева — лишь ужас и смятение, того рода смятение, какое испытали бы люди, окажись они свидетелями катастрофы, что отломила руки Венере Милосской... Но и тогда бы они увидели... и поняли...

Здесь же эта жаба была непостижима! Настолько, что после нескольких секунд, потраченных на то, чтобы спросить себя, вправду ли она слышала эту ноту, этот звук, этот адский шум, вырвавшийся из её горла, Карлотта попыталась убедить себя, что это не так, что она стала жертвой обмана, обмана слуха, а вовсе не предательства со стороны собственного голоса...

Тем временем в пятой ложе Моншармен и Ришар сделались бледны как полотно. Это необычайное и необъяснимое происшествие наполнило их страхом, тем более таинственным, что вот уже некоторое время они находились под непосредственным влиянием призрака. Они ощущали его дыхание. У Моншармена волосы встали дыбом. Ришар отирал пот со лба. Да, призрак был здесь, вокруг них, позади них, подле них; они чувствовали его присутствие, не видя его, они слышали его дыхание, близко, близко, совсем близко от них!.. Они были уверены, что в ложе трое... Они дрожали... Они думали о том, чтобы бежать... Они не смели... Они не смели ни шевельнуться, ни обменяться словом, которое дало бы призраку знать, что им известно о его присутствии!.. Что должно было произойти?

Произошло вот что.

— Ква-а! — Их общий возглас ужаса разнёсся по всему залу. ОНИ ЧУВСТВОВАЛИ, ЧТО ИЗНЕМОГАЮТ ПОД УДАРАМИ ПРИЗРАКА. Перегнувшись через барьер ложи, они уставились на Карлотту, словно не узнавая её. Эта адская девица, должно быть, подала сигнал к какой-то катастрофе. О, они ждали катастрофы! Призрак предсказал им, что она грядёт! Над залом тяготело проклятие! Оба директора задыхались и тяжело дышали под бременем катастрофы. Послышался сдавленный голос Ришара, взывавшего к Карлотте:

— Ну же, продолжайте!

Нет, Карлотта не продолжала... Отважно, героически она вновь начала с той роковой строки, в конце которой явилась жаба.

За гвалтом наступила жуткая тишина. Один лишь голос Карлотты снова наполнил гулкий зал:

«Без всякой тревоги...»

Публика тоже чувствовала, но отнюдь не без тревоги...

«Без всякой тревоги... Без всякой тревоги — ква-а! Мелодией своей меня объ — ква-а! И сердце всё моё поко — ква-а!»

Жаба тоже начала сначала!

Зал разразился неистовым шумом. Оба директора рухнули в кресла и не смели даже обернуться; у них не было на то сил; призрак посмеивался за их спинами! И наконец они отчётливо услыхали его голос у самого своего правого уха, невозможный голос, голос без уст, произнёсший:

— СЕГОДНЯ ОНА ПОЁТ ТАК, ЧТО ОБРУШИТ ЛЮСТРУ!

Как по команде, они подняли глаза к потолку и издали ужасный крик. Люстра, огромная громада люстры соскальзывала вниз, надвигаясь на них, повинуясь зову этого дьявольского голоса. Сорвавшись с крюка, она низверглась с потолка и рухнула прямо в середину партера, среди тысячи криков ужаса. Затем последовала безумная давка у дверей.

Газеты того дня сообщают, что было множество раненых и один убитый. Люстра обрушилась на голову несчастной женщине, которая впервые в жизни пришла в Оперу, — той самой, которую господин Ришар назначил заступить на место госпожи Жири, капельдинерши призрака! Она умерла на месте, и на следующее утро вышла газета с таким заголовком:

ДВЕСТИ КИЛОГРАММОВ НА ГОЛОВУ КОНСЬЕРЖКИ

Такова была её единственная эпитафия!