Capítulo 2 de 27

Глава I — Уж не призрак ли это?

В тот вечер господа Дебьенн и Полиньи, директора Оперы, давали последний гала-спектакль по случаю своего ухода на покой. И вдруг в уборную Сорелли, одной из ведущих танцовщиц, ворвалась целая стайка девиц из кордебалета — они прибежали со сцены, только что «оттанцевав» «Полиевкта». Ворвались в полнейшем смятении: одни разражались неестественным, натянутым смехом, другие вскрикивали от ужаса. Сорелли, которой хотелось на минуту остаться одной и «прогнать» речь, что предстояло ей произнести перед уходящими директорами, гневно оглядела эту безумную, шумную ораву. Объяснение дрожащим голосом дала малышка Жамм — девочка с чуть вздёрнутым носиком, глазами цвета незабудок, розовыми, как лепестки, щёчками и лилейно-белой шеей и плечами:

— Это призрак! — И она заперла дверь на ключ.

Уборная Сорелли была обставлена с казённым, ничем не примечательным изяществом. Трюмо, диван, туалетный столик да пара шкафов составляли всю необходимую мебель. На стенах висело несколько гравюр — память о матери, знавшей былую славу старой Оперы на улице Ле-Пелетье: портреты Вестриса, Гарделя, Дюпона, Биготтини. Но девчонкам из кордебалета уборная эта казалась дворцом — ведь сами они ютились в общих гримёрных, где проводили время в пении и перебранках, шлёпали костюмерш и парикмахеров и угощали друг дружку то смородиновой наливкой, то пивом, а то и ромом, пока не звонил колокольчик помощника режиссёра.

Сорелли была очень суеверна. Услыхав, как малышка Жамм заговорила о призраке, она вздрогнула, обозвала её «глупой дурёхой», а затем — поскольку первой готова была уверовать в призраков вообще и в оперного в особенности — тут же потребовала подробностей:

— Ты его видела?

— Так же ясно, как теперь вижу вас! — ответила малышка Жамм, у которой подкашивались ноги, и она со стоном опустилась на стул.

Тут малышка Жири — девочка с глазами чёрными, как тёрн, волосами чёрными, как чернила, со смуглой кожей, туго обтягивавшей тщедушное тельце, — малышка Жири прибавила:

— Если это призрак, то уж больно он безобразен!

— О да! — подхватил хор балетных девиц.

И все разом заговорили. Призрак явился им в облике господина во фраке, который вдруг вырос перед ними в коридоре, — а откуда взялся, никто и не заметил. Казалось, он прошёл прямо сквозь стену.

— Вот ещё! — сказала одна из них, кое-как сохранившая присутствие духа. — Вам этот призрак всюду мерещится!

И то была правда. Уже несколько месяцев в Опере только и говорили, что об этом призраке во фраке, который бродил по всему зданию, сверху донизу, точно тень, ни с кем не заговаривая, — а с ним самим никто и не смел заговорить, — и который исчезал, едва его завидят, неведомо как и куда. Как и подобает настоящему призраку, он ступал совершенно бесшумно. Поначалу над этим привидением, разряженным не то щёголем, не то гробовщиком, посмеивались и потешались; но легенда о призраке вскоре разрослась в кордебалете до чудовищных размеров. Все девицы уверяли, будто чаще или реже, но встречали это сверхъестественное существо. А кто смеялся громче прочих, тем как раз было и не по себе. Когда призрак не показывался, он выдавал своё присутствие или своё появление всякой оказией — комической или трагической, — за которую всеобщее суеверие возлагало вину на него. Стоило кому-нибудь упасть, стать жертвой чьей-то злой шутки или потерять пуховку для пудры — во всём тотчас был повинен призрак, оперный призрак.

Но кто, в конце концов, его видел? В Опере встречаешь столько мужчин во фраках, и все они вовсе не призраки. Однако этот фрак имел свою особенность. Он облекал скелет. По крайней мере, так говорили балетные девицы. И, само собой, увенчивался черепом мертвеца.

Было ли всё это всерьёз? Дело в том, что мысль о скелете родилась из описания призрака, данного Жозефом Бюке, старшим машинистом сцены, который и вправду видел призрака. Он столкнулся с ним на узенькой лесенке подле рампы, что ведёт «в подвалы». Он видел его лишь мгновение — призрак тут же обратился в бегство, — и всякому, кто желал его слушать, Бюке говорил:

— Он необычайно тощ, и фрак болтается на нём, как на скелете. Глаза так глубоко запали, что застывших зрачков почти не разглядеть. Видишь только две большие чёрные дыры, как в черепе покойника. Кожа у него натянута на костях, точно на барабане, и не белая, а мерзко-жёлтая. Нос до того ничтожен, что в профиль его и не заметишь; и вот ОТСУТСТВИЕ этого носа — вещь ужасная НА ВИД. Волос же у него всего-навсего три или четыре длинные тёмные пряди на лбу да за ушами.

Этот старший машинист был человек серьёзный, трезвый, положительный, отнюдь не склонный к выдумкам. Слова его встретили с интересом и изумлением; и вскоре нашлись другие, уверявшие, что и они повстречали мужчину во фраке с черепом мертвеца вместо головы. Люди рассудительные, до которых дошла эта история, поначалу говорили, что Жозеф Бюке пал жертвой шутки, разыгранной кем-то из его подручных. А потом, одно за другим, посыпались происшествия до того странные и необъяснимые, что даже самые проницательные забеспокоились.

Взять, к примеру, пожарного — он ведь малый храбрый! Ничего не боится, а уж огня и подавно! И вот этот самый пожарный, отправившийся с обходом в подвалы и, как видно, забредший чуть дальше обычного, вдруг снова возник на сцене — бледный, перепуганный, дрожащий, с вылезшими из орбит глазами — и едва не лишился чувств на руках у горделивой матушки малышки Жамм.[1] А почему? Да потому, что он увидел, как прямо на него, НА УРОВНЕ ЕГО ГОЛОВЫ, НО БЕЗ ВСЯКОГО ТУЛОВИЩА, НАДВИГАЛАСЬ ОГНЕННАЯ ГОЛОВА! А ведь, как я уже сказал, пожарный огня не боится.

Пожарного этого звали Пампен.

Кордебалет пришёл в смятение. На первый взгляд, эта огненная голова никак не вязалась с описанием призрака, данным Жозефом Бюке. Но девицы вскоре сами себя убедили, что у призрака голов несколько и он меняет их по своему усмотрению. И, разумеется, они тотчас вообразили, что им грозит величайшая опасность. Раз уж пожарный не постеснялся упасть в обморок, то у корифеек, у девиц из первого ряда и из последнего было предостаточно оправданий тому испугу, что заставлял их ускорять шаг, минуя тёмный угол или тускло освещённый коридор. Сама Сорелли на другой день после приключения с пожарным положила подкову на стол перед каморкой привратника при служебном входе, и всякий, кто входил в Оперу иначе как зритель, должен был к ней прикоснуться, прежде чем ступить на первую ступеньку лестницы. Подкову эту я не выдумал — как, увы, и всё прочее в этой истории! — и её по сей день можно увидеть на столе в коридоре подле каморки привратника, если войти в Оперу через двор, известный под названием Административного.

Но вернёмся к тому вечеру.

— Это призрак! — крикнула малышка Жамм.

В уборной воцарилась мучительная тишина. Слышно было лишь тяжёлое дыхание девушек. Наконец Жамм, забившись в самый дальний угол к стене, с явными признаками неподдельного ужаса на лице, прошептала:

— Слушайте!

Всем показалось, что за дверью что-то шуршит. Шагов слышно не было. Словно лёгкий шёлк скользил по створке. Потом всё смолкло.

Сорелли постаралась выказать больше отваги, чем остальные. Она подошла к двери и дрожащим голосом спросила:

— Кто там?

Но никто не ответил. Тогда, чувствуя на себе все взгляды, следившие за каждым её движением, она собралась с духом и очень громко произнесла:

— Есть кто-нибудь за дверью?

— Ой, да! Да! Конечно, есть! — вскрикнула эта сушёная сливка, Мег Жири, героически удерживая Сорелли за газовую юбку. — Что бы вы ни делали, не открывайте дверь! Господи, не открывайте!

Но Сорелли, вооружившись кинжалом, с которым никогда не расставалась, повернула ключ и отворила дверь, покуда балетные девицы отступали в глубь уборной, а Мег Жири вздыхала:

— Мама! Мама!

Сорелли отважно заглянула в коридор. Он был пуст; газовый рожок в стеклянной темнице отбрасывал в окружавший мрак красноватый, недобрый свет, но рассеять его не мог. И танцовщица с глубоким вздохом снова захлопнула дверь.

— Нет, — сказала она, — там никого нет.

— И всё-таки мы его видели! — заявила Жамм, робкими шажками возвращаясь на своё место подле Сорелли. — Наверное, он где-то тут бродит. Я не пойду переодеваться. Лучше нам всем вместе спуститься сейчас же в фойе, на «речь», а потом вместе подняться обратно.

И девочка благоговейно тронула коралловое колечко на пальце, которое носила как оберег от несчастий, а Сорелли меж тем украдкой кончиком розового ногтя правого большого пальца начертила Андреевский крест на деревянном кольце, украшавшем безымянный палец её левой руки. Она сказала балетным девочкам:

— Ну же, дети, возьмите себя в руки! Смею думать, никто и никогда никакого призрака не видел.

— Да нет же, видели, видели — вот только что видели! — закричали девушки. — У него был череп мертвеца и фрак, точь-в-точь как когда он явился Жозефу Бюке!

— И Габриэль его тоже видел! — сказала Жамм. — Не далее как вчера! Вчера днём — среди бела дня…

— Габриэль, хормейстер?

— Ну да, разве вы не знали?

— И он был во фраке, средь бела дня?

— Кто? Габриэль?

— Да нет же, призрак!

— Ну конечно! Габриэль сам мне рассказал. По этому-то он его и узнал. Габриэль был в кабинете режиссёра. Вдруг дверь отворилась — и вошёл Перс. Вы же знаете, у Перса дурной глаз…

— О да! — хором отозвались балетные девочки, отводя беду тем, что наставляли указательный палец и мизинец в сторону отсутствующего Перса, а средний и безымянный поджимали к ладони, придерживая большим пальцем.

— И вы же знаете, как суеверен Габриэль, — продолжала Жамм. — Однако он всегда учтив. Встретив Перса, он просто суёт руку в карман и трогает ключи. И вот, едва Перс возник в дверях, Габриэль одним прыжком метнулся со стула к замку шкафа, чтобы дотронуться до железа! И при этом зацепился полой сюртука за гвоздь и разодрал её всю. Кинувшись прочь из комнаты, он с разбегу треснулся лбом о вешалку и набил себе преогромную шишку; потом, отпрянув назад, ободрал руку о ширму подле рояля; хотел было опереться о рояль, да крышка захлопнулась ему на пальцы и придавила их; он выскочил из кабинета как безумный, поскользнулся на лестнице и скатился на спине по всему первому пролёту. Мы как раз проходили мимо с мамой. Мы его подняли. Он был весь в синяках, а лицо всё в крови. Мы перепугались до смерти, но он вдруг принялся благодарить Провидение за то, что так дёшево отделался. А потом рассказал нам, что его так напугало. Он увидел за спиной у Перса призрака — ПРИЗРАКА С ЧЕРЕПОМ МЕРТВЕЦА, точь-в-точь как в описании Жозефа Бюке!

Жамм выпалила свой рассказ так торопливо, будто призрак гнался за ней по пятам, и под конец совсем задохнулась. Наступило молчание, а Сорелли в сильном волнении полировала себе ногти. Прервала его малышка Жири, сказав:

— Лучше бы Жозеф Бюке попридержал язык.

— Отчего это ему придерживать язык? — спросил кто-то.

— Так мама считает, — ответила Мег, понизив голос и озираясь по сторонам, словно опасаясь, как бы кто, кроме присутствующих, не подслушал.

— А отчего так считает твоя мама?

— Тсс! Мама говорит, призрак не любит, когда о нём болтают.

— А отчего твоя мама так говорит?

— Оттого… оттого… просто так…

Эта скрытность распалила любопытство девиц, и они обступили малышку Жири, умоляя объясниться. Они стояли плечом к плечу, разом подавшись вперёд в едином движении мольбы и страха, заражая друг дружку ужасом и находя жгучее наслаждение в том, как стынет у них кровь в жилах.

— Я поклялась не рассказывать! — выдохнула Мег.

Но они не давали ей покоя и клялись хранить тайну, покуда Мег, сама сгоравшая от желания выложить всё, что знала, не начала, не сводя глаз с двери:

— Ну так вот, всё дело в ложе.

— В какой ложе?

— В ложе призрака!

— Так у призрака есть ложа? Ой, расскажи же, расскажи!

— Не так громко! — сказала Мег. — Это ложа номер пять, знаете, в бельэтаже, слева, рядом с литерной у самой сцены.

— Да брось ты!

— А я вам говорю, что так. Мама за ней присматривает. Только вы поклянитесь, что никому ни словечка?

— Само собой, само собой.

— Так вот, это ложа призрака. Уже больше месяца её никто, кроме призрака, не занимает, и в кассе отдано распоряжение никогда её не продавать.

— И призрак вправду туда приходит?

— Да.

— Значит, всё-таки кто-то приходит?

— Да нет же! Призрак приходит, а в ложе никого нет.

Балетные девочки переглянулись. Если призрак приходит в ложу, его должно быть видно — ведь на нём фрак и череп мертвеца. Вот это они и пытались втолковать Мег, но она ответила:

— В том-то и дело! Призрака не видно. И нет у него ни фрака, ни головы! Все эти разговоры про череп мертвеца да про огненную голову — вздор! Ничего такого нет. Его только слышишь, когда он в ложе. Мама его ни разу не видела, но слышала. Мама-то знает, ведь она подаёт ему программку.

Тут вмешалась Сорелли.

— Жири, детка, ты нас морочишь!

Тогда малышка Жири расплакалась.

— Надо было мне держать язык за зубами — если только мама узнает! Но я права, права: не Жозефа Бюке дело болтать о том, что его не касается, — беду он себе накличет, мама так и говорила вчера вечером…

В коридоре послышались торопливые тяжёлые шаги, и запыхавшийся голос крикнул:

— Сесиль! Сесиль! Ты здесь?

— Это мамин голос, — сказала Жамм. — Что случилось?

Она отворила дверь. В уборную ворвалась почтенная дама, сложенная наподобие померанского гренадёра, и, охая, рухнула в свободное кресло. Глаза её дико вращались на кирпично-красном лице.

— Какой ужас! — проговорила она. — Какой ужас!

— Что? Что такое?

— Жозеф Бюке!

— Что с ним?

— Жозеф Бюке умер!

Уборную наполнили восклицания, изумлённые вскрики, испуганные требования объяснений.

— Да, его нашли повешенным в подвале третьего яруса!

— Это призрак! — выпалила малышка Жири, точно вопреки собственной воле; но тут же спохватилась, прижав ладони ко рту: — Нет, нет! Я не говорила этого! Не говорила!..

А вокруг неё охваченные паникой подруги вполголоса повторяли:

— Да… это, верно, призрак!

Сорелли была очень бледна.

— Мне ни за что не произнести теперь мою речь, — сказала она.

Мамаша Жамм высказала своё мнение, опустошая рюмку ликёра, что случайно оказалась на столе: без призрака тут наверняка не обошлось.

По правде говоря, никто так и не узнал, как Жозеф Бюке нашёл свою смерть. Вердикт следствия гласил: «самоубийство по естественным причинам». В своих «Записках директора» господин Моншармен, один из директоров, что сменили господ Дебьенна и Полиньи, описывает это происшествие так:

«Прискорбный случай омрачил тот скромный праздник, который господа Дебьенн и Полиньи давали в честь своего ухода на покой. Я был в кабинете директора, когда туда вдруг влетел Мерсье, заведующий постановочной частью. Он казался полубезумным и сообщил мне, что тело машиниста сцены обнаружено висящим в третьем подвале под сценой, между декорацией фермы и декорацией из „Короля Лахорского“. Я закричал:

„Скорее, снимите его!“

Но пока я сбежал по лестнице да по стремянке, тело уже больше не висело на верёвке!»

Итак, вот событие, которое господин Моншармен полагает естественным. Человек висит на конце верёвки; идут его снять — а верёвка исчезла. О, господин Моншармен нашёл этому весьма простое объяснение! Послушайте:

«Дело было сразу после балета; и корифейки с танцовщицами не мешкая приняли меры против дурного глаза».

Вот вам и всё! Вообразите себе кордебалет, кубарем скатывающийся по стремянке и делящий меж собой верёвку удавленника скорее, чем это можно описать! А если, с другой стороны, подумать о том, где именно нашли тело, — в третьем подвале под сценой! — то невольно вообразишь, что КТО-ТО был весьма заинтересован в том, чтобы верёвка исчезла, послужив своей цели; а время покажет, ошибаюсь ли я.

Страшная весть вскоре облетела всю Оперу, где Жозефа Бюке очень любили. Уборные опустели, и балетные девицы, сгрудившись вокруг Сорелли, точно робкие овечки вокруг своей пастушки, устремились в фойе по тускло освещённым коридорам и лестницам, семеня так быстро, как только несли их розовые ножки.

[1] Этот вполне достоверный случай я узнал от самого господина Педро Гайара, покойного директора Оперы.