Capítulo 7 de 29

Глава VI. Схватка, которая принесла друзей

Существо, куда больше напоминавшее наших земных людей, чем виденных мною марсиан, придавило меня к земле одной огромной ступнёй, тараторя что-то и размахивая руками в ответ другой твари, стоявшей у меня за спиной. Этот второй, очевидно его сородич, вскоре двинулся к нам, сжимая тяжёлую каменную дубину, которой явно намеревался размозжить мне череп.

Ростом эти создания были футов в десять или пятнадцать, стояли прямо и, подобно зелёным марсианам, имели промежуточную пару конечностей — рук или ног — посередине между верхними и нижними. Глаза их сидели близко друг к другу и не выпирали; уши располагались высоко, но более по бокам, чем у марсиан, тогда как морды и зубы поразительно походили на те, что мы видим у наших африканских горилл. В целом, если сравнивать их с зелёными марсианами, они были даже не лишены известной привлекательности.

Дубина уже неслась по дуге, что оканчивалась на моём запрокинутом лице, когда сгусток многоногого ужаса ринулся сквозь дверной проём прямо в грудь моего палача. С воплем страха державшая меня обезьяна выпрыгнула в открытое окно, но её сородич сцепился в чудовищной смертельной борьбе с моим спасителем, каковым был не кто иной, как мой верный сторожевой зверь; язык не поворачивается назвать столь безобразную тварь собакой.

Вскочив на ноги как можно скорее и прижавшись спиной к стене, я стал свидетелем такой битвы, какую доводится узреть немногим живым существам. Силе, проворству и слепой ярости этих двух созданий нет равных среди всего, что известно земному человеку. Мой зверь имел преимущество в первой хватке, глубоко вонзив могучие клыки в грудь противника; но огромные лапы обезьяны, движимые мускулами, далеко превосходящими мышцы виденных мною марсиан, сомкнулись на горле моего защитника и медленно выдавливали из него жизнь, загибая его голову и шею назад к телу, так что я всякий миг ожидал, как первая безжизненно повиснет на переломленной шее.

Достигая этого, обезьяна выдирала прочь всю переднюю часть своей груди, зажатую в тисках могучих челюстей. Взад и вперёд катались они по полу, и ни один не издавал ни звука страха или боли. Вскоре я увидел, как огромные глаза моего зверя совсем выпучились из глазниц, а из ноздрей потекла кровь. Что он заметно слабел — было очевидно, но слабела и обезьяна, чьи усилия с каждым мгновением делались всё немощнее.

Внезапно я пришёл в себя и с тем странным инстинктом, что всегда, кажется, побуждает меня к долгу, схватил дубину, упавшую на пол в начале схватки, и, размахнувшись со всей силой земных рук, обрушил её прямо на голову обезьяны, раскроив ей череп, словно яичную скорлупу.

Едва опустился удар, как передо мною встала новая опасность. Сородич обезьяны, оправившись от первого потрясения ужаса, вернулся к месту схватки через внутренность здания. Я заметил его как раз перед тем, как он достиг дверного проёма, и вид его — теперь ревущего при виде своего бездыханного собрата, распростёртого на полу, и брызжущего пеной из пасти в крайности своей ярости — наполнил меня, должен признаться, зловещими предчувствиями.

Я всегда готов встать и сражаться, когда силы не слишком уж подавляюще против меня, но в этом случае я не видел ни славы, ни выгоды в том, чтобы противопоставить свою относительно жалкую мощь железным мускулам и звериной свирепости этого разъярённого обитателя неведомого мира; по правде говоря, единственным исходом такого столкновения, поскольку это касалось меня, представлялась внезапная смерть.

Я стоял у окна и знал, что, оказавшись на улице, я мог бы достичь площади и спасения прежде, чем тварь настигнет меня; по крайней мере, в бегстве оставался шанс уцелеть, тогда как останься я драться, пусть и самым отчаянным образом, — меня ждала почти верная гибель.

Правда, в руках у меня была дубина, но что мог я поделать ею против его четырёх огромных рук? Даже переломи я одну из них первым ударом — а я рассчитывал, что он попытается отбить дубину, — он мог бы дотянуться и уничтожить меня остальными прежде, чем я успел бы оправиться для второго выпада.

В то мгновение, пока эти мысли проносились в моём уме, я уже повернулся, чтобы броситься к окну, но взгляд мой упал на распростёртого моего недавнего защитника и развеял всякую мысль о бегстве на все четыре стороны. Он лежал, судорожно дыша, на полу покоя, и огромные его глаза были устремлены на меня в чём-то, что казалось жалобной мольбой о защите. Я не мог устоять перед этим взглядом, да и, поразмыслив, не мог бы бросить своего спасителя, не постояв за него так же доблестно, как он постоял за меня.

А потому, без дальнейших промедлений, я обернулся навстречу натиску разъярённого самца-обезьяны. Он был теперь слишком близко ко мне, чтобы дубина могла оказать сколько-нибудь действенную помощь, а потому я просто швырнул её со всей силы в его надвигающуюся тушу. Она ударила его чуть ниже колен, исторгнув вой боли и ярости и настолько выведя его из равновесия, что он рухнул прямо на меня с широко раскинутыми руками, чтобы смягчить падение.

И снова, как и накануне, я прибегнул к земным приёмам и, обрушив правый кулак прямо в кончик его подбородка, тут же добавил сокрушительный левый в подложечную ямку. Действие было изумительным, ибо, когда я, нанеся второй удар, легко отступил вбок, он зашатался и повалился на пол, скорчившись от боли и жадно хватая воздух. Перепрыгнув через его распростёртое тело, я схватил дубину и прикончил чудовище прежде, чем оно успело подняться на ноги.

Когда я наносил удар, позади меня раздался негромкий смех, и, обернувшись, я увидел Тарса Таркаса, Солу и трёх или четырёх воинов, стоявших в дверях покоя. Едва глаза мои встретились с их взглядами, я во второй раз удостоился их ревниво оберегаемого одобрения.

Моё отсутствие Сола заметила, пробудившись, и тотчас известила Тарса Таркаса, который немедля отправился с горсткой воинов на мои поиски. Приблизившись к окраинам города, они увидели, как самец-обезьяна, брызжа пеной ярости, метнулся в здание.

Они последовали прямо за ним, полагая, что его действия, быть может, послужат ключом к моему местопребыванию, и стали свидетелями моей короткой, но решительной схватки с ним. Это столкновение вместе со вчерашней моей стычкой с марсианским воином и моими прыжковыми подвигами вознесло меня в их глазах на высокий пьедестал. Очевидно, лишённые всех тонких чувств дружбы, любви или привязанности, эти существа буквально боготворят телесную доблесть и храбрость, и нет ничего слишком хорошего для предмета их обожания, покуда он удерживает своё положение всё новыми примерами своего искусства, силы и мужества.

Сола, которая присоединилась к поисковому отряду по своей воле, была единственной из марсиан, чьё лицо не искривилось смехом, пока я бился за свою жизнь. Напротив, она была серьёзна с явной тревогой и, едва я покончил с чудовищем, бросилась ко мне и тщательно осмотрела моё тело в поисках возможных ран или увечий. Убедившись, что я вышел невредимым, она тихо улыбнулась и, взяв меня за руку, направилась к двери покоя.

Тарс Таркас и другие воины вошли и стояли над быстро приходившим теперь в себя зверем, который спас мне жизнь и чью жизнь, в свою очередь, спас я. Они, казалось, были поглощены спором, и наконец один из них обратился ко мне, но, вспомнив о моём незнании их языка, повернулся обратно к Тарсу Таркасу, который словом и жестом отдал этому малому какое-то распоряжение и обернулся, чтобы последовать за нами из комнаты.

В их отношении к моему зверю чудилось нечто угрожающее, и я медлил уходить, покуда не узнаю, чем всё кончится. И хорошо, что я так поступил, ибо воин вытащил из кобуры зловещего вида пистолет и уже собирался положить конец существу, когда я рванулся вперёд и подбил его руку вверх. Пуля, ударив в деревянную раму окна, взорвалась, пробив насквозь дыру в дереве и каменной кладке.

Затем я опустился на колени рядом со страховидной тварью и, подняв её на ноги, знаком велел ей следовать за мной. Взгляды изумления, которые вызвали у марсиан мои действия, были уморительны; они не способны были постичь, разве что смутно и по-детски, такие чувства, как благодарность и сострадание. Воин, чьё ружьё я подбил, вопрошающе посмотрел на Тарса Таркаса, но тот дал знак, чтобы меня предоставили самому себе, и так мы вернулись на площадь, а мой огромный зверь трусил за мной по пятам, и Сола крепко держала меня под руку.

У меня было теперь по меньшей мере два друга на Марсе: молодая женщина, что оберегала меня с материнской заботой, и бессловесная тварь, в чьей бедной уродливой шкуре, как я узнал позднее, таилось больше любви, больше преданности, больше благодарности, чем можно было бы сыскать во всех пяти миллионах зелёных марсиан, что кочуют по опустелым городам и мёртвым морским днищам Марса.