Capítulo 15 de 29

Глава XIV. Поединок насмерть

Первым моим побуждением было признаться ей в любви, но тут же я вспомнил, сколь беззащитно её положение, в котором я один способен облегчить тяготы плена и хоть как-то, по своим скромным силам, защитить её от тысяч исконных врагов, что встретят её по прибытии в Тарк. Я не мог рисковать, причиняя ей новую боль или горе признанием в любви, которая, по всей вероятности, осталась бы без ответа. Реши я на такую неосторожность, её положение сделалось бы ещё невыносимее, чем теперь; а мысль о том, что она может счесть, будто я пользуюсь её беспомощностью, дабы повлиять на её решение, была последним доводом, накрепко запечатавшим мне уста.

— Отчего ты так молчалива, Дея Торис? — спросил я. — Быть может, ты предпочла бы вернуться к Соле, в свои покои?

— Нет, — прошептала она, — мне хорошо здесь. Не знаю, отчего так выходит, но рядом с тобой, Джон Картер, чужеземцем, я всегда чувствую себя счастливой и умиротворённой; и в такие мгновения мне кажется, что я в безопасности и что вместе с тобой я вскоре вернусь ко двору моего отца, ощущу его крепкие объятия, а на щеках своих — слёзы и поцелуи матери.

— Так, значит, на Барсуме целуются? — спросил я, когда она в ответ на мой вопрос о значении растолковала мне это слово.

— Родители, братья и сёстры — да; и, — добавила она тихим, задумчивым голосом, — влюблённые.

— А у тебя, Дея Торис, есть родители, братья и сёстры?

— Да.

— И… возлюбленный?

Она смолчала, а я не осмелился повторить свой вопрос.

— Мужчина Барсума, — вымолвила она наконец, — не задаёт женщине личных вопросов, кроме своей матери да той женщины, за которую он сражался и которую завоевал.

— Но я ведь сражался… — начал было я и тут же готов был вырвать себе язык; ибо, едва я осёкся и умолк, она отвернулась и, сняв с плеч мои шелка, протянула их мне, а затем без единого слова, высоко подняв голову, с осанкой истинной королевы, каковой она и была, направилась через площадь к дверям своих покоев.

Я не стал следовать за нею — лишь удостоверился, что она благополучно достигла здания, и, велев Вуле сопровождать её, безутешно повернул к своему жилищу и вошёл в него. Долгие часы просидел я, скрестив ноги и не в силах совладать с собою, на своих шелках, размышляя о том, какие причудливые шутки играет судьба над нами, бедными смертными.

Так вот она какова, любовь! Все годы, что я скитался по пяти материкам и омывающим их морям, я избегал её; наперекор прекрасным женщинам и заманчивым случаям; наперекор смутному желанию любви и неустанным поискам своего идеала — и мне суждено было безумно и безнадёжно влюбиться в существо с иного мира, быть может, схожего с моим родом, но всё же не тождественного ему. В женщину, вылупившуюся из яйца, чей срок жизни мог охватывать тысячу лет; чей народ придерживался странных обычаев и понятий; в женщину, чьи надежды, чьи радости, чьи мерила добродетели, правды и лжи могли разниться с моими столь же сильно, как и у зелёных марсиан.

Да, я был глупцом, но я любил, и хотя терзался величайшею мукою, какую доводилось мне знать, я не променял бы её ни на какие богатства Барсума. Такова любовь, и таковы влюблённые всюду, где ведома любовь.

Для меня Дея Торис была воплощением всего совершенного; всего добродетельного, прекрасного, благородного и доброго. Я верил в это всем сердцем, всею глубиною души в ту ночь в Кораде, когда сидел, скрестив ноги, на своих шелках, а ближайшая луна Барсума мчалась по западному небосклону к горизонту и озаряла золото, мрамор и самоцветные мозаики моего древнего, как мир, чертога; и я верю в это и поныне, сидя за столом в тесном кабинете, что смотрит окнами на Гудзон. Минуло двадцать лет; десять из них я жил и сражался ради Деи Торис и её народа, а другие десять я живу лишь памятью о ней.

Утро нашего отбытия в Тарк занялось ясное и жаркое, как занимаются все марсианские утра, кроме тех шести недель, когда у полюсов тает снег.

Я отыскал Дею Торис в веренице отправлявшихся колесниц, но она отвернулась от меня, и я увидел, как алая кровь прилила к её щекам. С безрассудным непостоянством влюблённого я хранил молчание там, где мог бы сослаться на незнание природы своей провинности или хотя бы её тяжести и тем самым добиться, в худшем случае, половинчатого примирения.

Долг велел мне позаботиться о том, чтобы ей было удобно, и потому я заглянул в её колесницу и поправил шелка и меха. Делая это, я с ужасом заметил, что она за одну лодыжку прикована тяжёлой цепью к борту повозки.

— Что всё это значит? — вскричал я, оборачиваясь к Соле.

— Так рассудила за лучшее Саркоджа, — ответила она, и лицо её выдало неодобрение к подобному распоряжению.

Осмотрев оковы, я увидел, что они запираются массивным пружинным замком.

— Где ключ, Сола? Дай его мне.

— Ключ носит при себе Саркоджа, Джон Картер, — ответила она.

Не говоря более ни слова, я повернулся и разыскал Тарса Таркаса, которому пылко воспротивился против ненужных унижений и жестокостей — так, по крайней мере, виделось глазам влюблённого, — что громоздились на Дею Торис.

— Джон Картер, — ответил он, — если тебе и Дее Торис суждено когда-либо бежать от тарков, то случится это именно в этом походе. Мы знаем, что без неё ты не уйдёшь. Ты показал себя могучим бойцом, и мы не желаем заковывать тебя в цепи, а потому держим вас обоих самым простым способом, что всё же обеспечивает надёжность. Я сказал.

В единый миг я постиг силу его рассуждения и понял, что тщетно оспаривать его решение, однако попросил, чтобы ключ отобрали у Саркоджи, а ей самой велели впредь оставить пленницу в покое.

— Хотя бы это, Тарс Таркас, ты можешь сделать для меня в ответ на дружбу, которую, признаюсь, я к тебе питаю.

— Дружбу? — переспросил он. — Нет такой вещи, Джон Картер; но будь по-твоему. Я распоряжусь, чтобы Саркоджа перестала докучать девушке, а ключ возьму под свою собственную опеку.

— Если только ты не пожелаешь возложить эту ответственность на меня, — сказал я, улыбаясь.

Он долго и пристально смотрел на меня, прежде чем заговорить.

— Дай ты мне слово, что ни ты, ни Дея Торис не попытаетесь бежать, пока мы благополучно не достигнем двора Тала Хаджуса, — и ты мог бы взять ключ и бросить цепи в реку Исс.

— Пусть уж лучше ключ хранится у тебя, Тарс Таркас, — ответил я.

Он улыбнулся и не сказал более ничего, но в ту ночь, когда мы разбивали лагерь, я увидел, как он собственноручно снимает с Деи Торис оковы.

При всей своей свирепой жестокости и хладнокровии в Тарсе Таркасе таилось некое скрытое течение, которое он, казалось, вечно силился подавить. Не был ли то отголосок какого-то человеческого чувства, вернувшегося от древнего предка, чтобы преследовать его ужасом перед нравами его народа!

Приближаясь к колеснице Деи Торис, я прошёл мимо Саркоджи, и тот чёрный, ядовитый взгляд, каким она меня одарила, был для меня сладчайшим бальзамом за многие часы. Господи, как же она меня ненавидела! Ненависть исходила от неё столь ощутимо, что её, казалось, можно было рассечь мечом.

Мгновением позже я увидел, как она погружена в беседу с воином по имени Зад; то был огромный, неуклюжий, могучий зверь, который, однако, ни разу не убил кого-либо из своих вождей, а потому оставался о мадом, или человеком с единственным именем; второе имя он мог добыть лишь металлом какого-нибудь вождя. Именно этот обычай давал мне право на имя любого из вождей, которых я сразил; и в самом деле, иные воины обращались ко мне «Дотар Соджат» — сочетание фамилий двух воинов-вождей, чей металл я забрал, иными словами — коих я сразил в честном бою.

Пока Саркоджа беседовала с Задом, тот время от времени бросал взгляды в мою сторону, а она, казалось, настойчиво подстрекала его к некоему поступку. Тогда я не придал этому большого значения, но на следующий день у меня были веские причины припомнить эти обстоятельства и вместе с тем хоть немного заглянуть в бездны ненависти Саркоджи и постичь, на что она способна была пойти, дабы свершить свою чудовищную месть надо мною.

В тот вечер Дея Торис снова не желала меня знать, и хотя я произнёс её имя, она не ответила и даже трепетом ресниц не обнаружила, что признаёт моё существование. В отчаянии я поступил так, как поступило бы большинство влюблённых: я стал искать вестей о ней через посредника. На сей раз им оказалась Сола, которую я перехватил в другом конце лагеря.

— Что с Деей Торис? — выпалил я ей. — Отчего она не хочет со мной говорить?

Сола и сама, казалось, была в недоумении, точно столь странные поступки двух людей были ей совершенно непостижимы — да так оно и было, бедное дитя.

— Она говорит, что ты прогневал её, и более ничего не скажет, кроме того, что она дочь джеда и внучка джеддака и что её унизило существо, недостойное даже почистить зубы сораку её бабки.

Некоторое время я размышлял над этим сообщением, наконец спросив:

— А что такое сорак, Сола?

— Зверёк величиной примерно с мою ладонь, которого красные марсианки держат для забавы, — объяснила Сола.

Недостоин почистить зубы кошке её бабки! Видно, невысоко я стоял в глазах Деи Торис, подумал я; но не мог удержаться от смеха над этим причудливым оборотом речи, столь бесхитростным и в этом отношении столь земным. Он вызвал во мне тоску по дому, ибо звучал почти как «недостоин чистить ей башмаки». И тут во мне завязалась череда мыслей, доселе мне вовсе не ведомых. Я принялся гадать, что делают сейчас мои близкие дома. Я не видел их годами. В Виргинии проживало семейство Картеров, притязавшее на близкое со мною родство; я числился каким-то двоюродным дедом или чем-то в этом роде, столь же нелепым. Меня всюду принимали за человека лет двадцати пяти — тридцати, и звание двоюродного деда всегда казалось мне верхом несуразицы, ведь мысли и чувства мои были мыслями и чувствами юноши. В семье Картеров были двое малышей, которых я любил и для которых на всей Земле не было никого лучше дядюшки Джека; я видел их так же ясно, стоя здесь, под залитыми луной небесами Барсума, и тосковал по ним, как никогда прежде не тосковал ни по одному смертному. Скиталец по природе, я так и не узнал истинного смысла слова «дом», но большой зал Картеров всегда воплощал для меня всё, что это слово означало, и теперь сердце моё обратилось к нему прочь от холодных и недружелюбных народов, среди которых я очутился. Ибо даже Дея Торис презирала меня! Я был низменным созданием — до того низменным, что не был достоин даже почистить зубы кошке её бабки; и тут на выручку мне пришло спасительное чувство юмора, и, смеясь, я завернулся в свои шелка и меха и уснул на овеваемой луною земле сном усталого и здорового воина.

На следующий день мы снялись с лагеря ранним часом и шли с единственным привалом почти до самой темноты. Два происшествия скрасили однообразие перехода. Около полудня мы приметили далеко справа то, что явно было инкубатором, и Лорквас Птомель велел Тарсу Таркасу его осмотреть. Тот взял дюжину воинов, включая меня, и мы понеслись по бархатистому ковру мха к маленькой ограде.

Это и вправду был инкубатор, но яйца оказались весьма мелкими по сравнению с теми, что я видел вылупляющимися в нашем инкубаторе в пору моего прибытия на Марс.

Тарс Таркас спешился и внимательнейшим образом осмотрел ограду, наконец объявив, что она принадлежит зелёным людям Уорхуна и что цемент, которым её замуровали, едва успел подсохнуть.

— Они не могут быть впереди нас более чем на день пути, — воскликнул он, и на его свирепом лице вспыхнул огонь битвы.

Расправа с инкубатором была поистине недолгой. Воины взломали вход, и двое из них, заползши внутрь, вскоре разбили все яйца своими короткими мечами. Затем, вновь оседлав скакунов, мы помчались назад, чтобы присоединиться к кавалькаде. Во время скачки я улучил случай спросить Тарса Таркаса, не мельче ли эти уорхунцы, чьи яйца мы уничтожили, чем его тарки.

— Я заметил, что их яйца много меньше тех, что я видел вылупляющимися в вашем инкубаторе, — добавил я.

Он объяснил, что яйца лишь недавно были туда помещены; но, подобно всем яйцам зелёных марсиан, за пятилетний срок высиживания они вырастут, пока не достигнут размера тех, что я видел вылупляющимися в день моего прибытия на Барсум. Это и впрямь была любопытная новость, ибо мне всегда казалось поразительным, как зелёные марсианки, при всей своей величине, могут производить на свет столь огромные яйца, из каких, как я видел, выходили четырёхфутовые младенцы. На деле же только что снесённое яйцо немногим крупнее обыкновенного гусиного, а так как оно не начинает расти, пока не подвергнется свету солнца, вожди без особого труда переправляют за один раз по несколько сотен яиц из хранилищ в инкубаторы.

Вскоре после происшествия с уорхунскими яйцами мы остановились дать отдых животным, и именно во время этого привала случился второй из занятных эпизодов того дня. Я как раз перекладывал упряжь с одного из своих тотов на другого, ибо распределял дневную работу между ними, когда ко мне приблизился Зад и без единого слова нанёс моему животному страшный удар своим длинным мечом.

Мне не требовалось руководства по этикету зелёных марсиан, чтобы знать, каким должен быть ответ, ибо, по правде говоря, я был так вне себя от гнева, что едва удержался, чтобы не выхватить пистолет и не пристрелить его как скотину, каковой он и был; но он стоял, выжидая, с обнажённым длинным мечом, и единственным моим выбором оставалось обнажить свой и сойтись с ним в честном бою — либо на избранном им оружии, либо на менее грозном.

Последняя возможность допускается всегда, а потому я мог бы пустить в ход свой короткий меч, кинжал, топорик или кулаки, будь на то моя воля, и остался бы полностью в своём праве, но применить огнестрельное оружие или копьё, покуда он держал лишь длинный меч, я не мог.

Я выбрал то же оружие, что обнажил он, ибо знал, что он гордится своим владением им, и желал, коли уж мне суждено одолеть его, сделать это его же собственным оружием. Последовавший поединок вышел долгим и задержал возобновление похода на целый час. Всё племя обступило нас, оставив свободное пространство около ста футов в поперечнике для нашей схватки.

Сперва Зад попытался смять меня натиском, как бык мог бы смять волка, но я был для него слишком проворен, и всякий раз, как я уклонялся от его наскоков в сторону, он проносился мимо, лишь получая от моего меча царапину на руке или спине. Вскоре кровь струилась из полудюжины мелких ран, но мне никак не удавалось найти брешь для действенного удара. Тогда он переменил тактику и, сражаясь осмотрительно и с крайней ловкостью, попытался достичь искусством того, чего не сумел взять грубой силой. Должен признать, он был великолепным фехтовальщиком, и, не будь моей большей выносливости и той удивительной проворности, какую придавала мне меньшая сила тяжести Марса, я, пожалуй, не смог бы дать ему столь достойный отпор, какой дал.

Некоторое время мы кружили, не нанося друг другу большого урона; длинные, прямые, тонкие как иглы клинки сверкали на солнце и звенели в тишине, скрещиваясь при каждом удачном парировании. Наконец Зад, поняв, что устаёт сильнее меня, очевидно, решил сойтись вплотную и завершить бой заключительной вспышкой славы для себя; едва он ринулся на меня, ослепительный луч света ударил мне прямо в глаза, так что я не видел его приближения и мог лишь вслепую прыгнуть в сторону, силясь ускользнуть от могучего клинка, который, казалось, я уже ощущал в своих внутренностях. Мне удалось это лишь отчасти, о чём свидетельствовала острая боль в левом плече, но, обводя всё вокруг взглядом в попытке снова отыскать своего противника, я узрел зрелище, изумившее меня и с лихвою вознаградившее за рану, причинённую мне мгновенной слепотою. Там, на колеснице Деи Торис, стояли три фигуры, явно затем, чтобы наблюдать за поединком поверх голов теснившихся впереди тарков. То были Дея Торис, Сола и Саркоджа, и когда мой беглый взгляд скользнул по ним, предо мною предстала маленькая живая картина, что будет запечатлена в моей памяти до самого смертного часа.

Пока я смотрел, Дея Торис обратилась к Саркодже с яростью юной тигрицы и выбила что-то из её занесённой руки; нечто, что сверкнуло на солнце, кружась и падая наземь. И тогда я понял, что ослепило меня в тот решающий миг боя и каким образом Саркоджа нашла способ убить меня, не нанося сама последнего удара. Увидел я и ещё нечто, что едва не стоило мне тут же жизни, ибо на долю мгновения совершенно отвлекло мой разум от противника; ведь стоило Дее Торис выбить крохотное зеркальце из её руки, как Саркоджа, с лицом, помертвевшим от ненависти и обманутой ярости, выхватила кинжал и нацелила страшный удар в Дею Торис; и тут Сола, наша дорогая и верная Сола, метнулась меж ними; последнее, что я видел, — это большой нож, опускающийся на её заслонившую грудь.

Мой враг оправился от выпада и делал моё положение крайне тяжёлым, так что я скрепя сердце вернул внимание к делу, которым был занят, но мысли мои были не о битве.

Мы яростно бросались друг на друга раз за разом, покуда вдруг, ощутив острие его меча у своей груди в выпаде, который я не мог ни отбить, ни избежать, я не кинулся на него с вытянутым мечом и всею тяжестью своего тела, решившись, что не умру в одиночку, коли сумею тому воспрепятствовать. Я почувствовал, как сталь вонзается мне в грудь, всё почернело у меня перед глазами, голова закружилась, и я ощутил, как подгибаются подо мною колени.