Capítulo 12 de 29

Глава XI. С Деей Торис

Как только мы вышли на открытое место, две воительницы, приставленные стеречь Дею Торис, поспешили к нам, намереваясь снова взять её под стражу. Бедное дитя прижалось ко мне, и я почувствовал, как две маленькие ладони крепко сомкнулись на моей руке. Отослав женщин прочь, я объявил им, что отныне пленницей будет ведать Сола, и вдобавок предупредил Саркоджу, что всякое новое проявление её жестокости по отношению к Дее Торис обернётся для Саркоджи внезапной и мучительной кончиной.

Моя угроза оказалась опрометчивой и принесла Дее Торис больше вреда, чем пользы, ибо, как я узнал позже, на Марсе мужчины не убивают женщин, а женщины — мужчин. И потому Саркоджа лишь наградила нас злобным взглядом и удалилась замышлять против нас новые козни.

Вскоре я разыскал Солу и объяснил, что желаю, чтобы она стерегла Дею Торис так же, как прежде стерегла меня; что желаю, чтобы она подыскала иное жилище, где их не тревожила бы Саркоджа, и, наконец, сообщил ей, что сам поселюсь среди воинов.

Сола окинула взглядом снаряжение, что я держал в руке и перекинул через плечо.

— Теперь ты великий вождь, Джон Картер, — сказала она, — и я должна исполнять твою волю, хотя, по правде говоря, рада служить тебе при любых обстоятельствах. Тот, чьи знаки отличия ты носишь, был молод, но был великим воином и своими повышениями и убитыми врагами возвысился почти до ранга Тарса Таркаса, который, как ты знаешь, уступает лишь одному Морсу... — впрочем, Лорквасу Птомелю. Ты одиннадцатый; лишь десять вождей в этой общине превосходят тебя доблестью.

— А если я убью Лоркваса Птомеля? — спросил я.

— Тогда ты станешь первым, Джон Картер; но снискать эту честь ты можешь лишь по воле всего совета, повелевшего Лорквасу Птомелю сойтись с тобой в поединке, либо, если он сам нападёт на тебя, ты вправе убить его, защищаясь, и так занять первое место.

Я рассмеялся и переменил тему. У меня не было особого желания убивать Лоркваса Птомеля, и ещё меньше — становиться джедом среди тарков.

Вместе с Солой и Деей Торис я отправился на поиски нового жилья, и мы нашли его в здании ближе к залу приёмов, куда более притязательной архитектуры, нежели прежнее наше пристанище. В этом здании обнаружились и настоящие спальные покои с древними ложами из искусно кованого металла, что покачивались на огромных золотых цепях, свисавших с мраморных потолков. Убранство стен отличалось изысканностью и, в отличие от фресок в других виденных мною зданиях, изображало в своих композициях множество человеческих фигур. То были люди, подобные мне, и куда более светлокожие, чем Дея Торис. Они были облачены в изящные, ниспадающие одеяния, богато украшенные металлом и самоцветами, а их пышные волосы отливали прекрасной золотистой и красновато-бронзовой краской. Мужчины были безбородыми, и лишь немногие носили оружие. Сцены изображали по большей части светлокожий, светловолосый народ за играми и забавами.

Дея Торис всплеснула руками, издав восторженное восклицание при виде этих великолепных творений искусства, созданных народом, давно угасшим; Сола же, напротив, словно бы вовсе их не замечала.

Мы решили отдать эту комнату на втором этаже, с видом на площадь, Дее Торис и Соле, а смежную с нею, что в глубине, отвести под стряпню и припасы. Затем я отправил Солу принести постели и ту снедь и утварь, какая ей понадобится, сказав, что до её возвращения сам буду стеречь Дею Торис.

Когда Сола ушла, Дея Торис обернулась ко мне с лёгкой улыбкой.

— И куда же, скажи на милость, бежала бы твоя пленница, оставь ты её одну, — разве что вслед за тобой, дабы молить о защите и просить прощения за жестокие мысли, что таила против тебя все эти дни?

— Ты права, — ответил я, — для нас обоих нет спасения, если только мы не уйдём вместе.

— Я слышала твой вызов, брошенный существу, что зовётся Тарсом Таркасом, и, кажется, понимаю твоё положение среди этого народа, но чего я никак не могу постичь — так это твоих слов, будто ты не с Барсума.

— Именем моего первого предка, — продолжала она, — откуда же ты? Ты подобен моему народу — и всё же так не похож на него. Ты говоришь на моём языке — и всё же я слышала, как ты сказал Тарсу Таркасу, что выучил его лишь недавно. Все барсумцы говорят на одном языке, от скованного льдами юга до скованного льдами севера, хотя письмена их различны. Только в долине Дор, где река Исс впадает в затерянное море Корус, будто бы говорят на ином наречии, и, кроме как в преданиях наших предков, нет ни единого свидетельства о барсумце, вернувшемся вверх по реке Исс с берегов Коруса в долине Дор. Не говори мне, что ты вернулся оттуда! Тебя предали бы страшной смерти в любом уголке Барсума, будь это правдой; скажи, что это не так!

Глаза её наполнились странным, жутковатым светом; голос звучал умоляюще, а маленькие руки, поднятые к моей груди, прижимались ко мне, словно желая вырвать отрицание из самого моего сердца.

— Мне неведомы ваши обычаи, Дея Торис, но в моей родной Виргинии благородный человек не станет лгать, чтобы спастись; я не из Дора; я никогда не видел таинственной Исс; затерянное море Корус для меня по-прежнему затеряно. Веришь ли ты мне?

И тут меня вдруг поразило, как страстно мне хотелось, чтобы она мне поверила. Дело было не в том, что я страшился последствий всеобщего убеждения, будто я вернулся из барсумского рая, или ада, или чем бы оно там ни было. Так в чём же? Отчего мне было не всё равно, что она думает? Я взглянул на неё сверху вниз; её прекрасное лицо было обращено ко мне, а дивные глаза раскрывали самую глубину её души; и когда мой взгляд встретился с её взглядом, я понял, отчего, — и содрогнулся.

Схожая волна чувства, казалось, всколыхнула и её; она с вздохом отстранилась от меня и, обратив ко мне серьёзное, прекрасное лицо, прошептала:

— Я верю тебе, Джон Картер; я не знаю, что такое «благородный человек», и никогда прежде не слыхала о Виргинии; но на Барсуме никто не лжёт; кто не желает говорить правду — молчит. Где же она, эта Виргиния, твоя родина, Джон Картер? — спросила она, и мне почудилось, будто прекрасное имя моего прекрасного края никогда не звучало отраднее, чем слетев с этих совершенных уст в тот давно минувший день.

— Я из другого мира, — ответил я, — с великой планеты Земля, что вращается вокруг общего нашего солнца по орбите, ближайшей внутри орбиты вашего Барсума, который мы зовём Марсом. Как я попал сюда, сказать не могу, ибо и сам не знаю; но я здесь, и раз уж моё присутствие позволило мне послужить Дее Торис, я рад, что я здесь.

Она долго и вопрошающе глядела на меня встревоженными глазами. Я хорошо понимал, как трудно поверить моим словам, и не смел надеяться, что она поверит, сколь бы ни жаждал её доверия и уважения. Я предпочёл бы вовсе ничего не рассказывать ей о своём прошлом, но ни один человек, заглянув в глубину этих глаз, не мог бы отказать ей в малейшей просьбе.

Наконец она улыбнулась и, поднявшись, сказала:

— Придётся мне поверить, хоть я и не в силах понять. Я ясно вижу, что ты не с нынешнего Барсума; ты подобен нам — и всё же иной, — но зачем мне тревожить бедную свою голову подобной загадкой, когда сердце говорит мне, что я верю, ибо хочу верить!

То была здравая логика — здравая, земная, женская логика, и коль скоро она удовлетворяла её, то и я, право же, не смог бы отыскать в ней изъяна. По правде говоря, это была едва ли не единственная логика, применимая к моей загадке. Тогда мы завели общий разговор, задавая и отвечая на множество вопросов с обеих сторон. Ей любопытно было узнать об обычаях моего народа, и она выказала поразительное знание земных событий. Когда же я подробно расспросил её об этой мнимой осведомлённости о земных делах, она рассмеялась и воскликнула:

— Да ведь любой школьник на Барсуме знает географию, а также немало о фауне и флоре и об истории твоей планеты — не хуже, чем о своей собственной. Разве не видим мы всего, что происходит на Земле, как ты её называешь; разве не висит она там, в небесах, у всех на виду?

Признаюсь, это озадачило меня столь же сильно, сколь мои слова смутили её; о чём я ей и сказал. Тогда она в общих чертах объяснила устройство приборов, которыми её народ пользовался и которые совершенствовал веками, — приборов, позволяющих отбрасывать на экран совершенный образ того, что происходит на любой планете и на многих звёздах. Изображения эти столь безупречны в подробностях, что, будучи запечатлены и увеличены, они позволяют отчётливо различить предмет не крупнее травинки. Впоследствии, в Гелиуме, я видел множество таких изображений, равно как и приборы, что их создавали.

— Но раз ты так хорошо знаешь земные дела, — спросил я, — отчего же ты не признала во мне такого же, как обитатели той планеты?

Она снова улыбнулась, как улыбаются, снисходя со скучающим терпением к назойливым расспросам ребёнка.

— Оттого, Джон Картер, — ответила она, — что почти всякая планета и звезда, чьи воздушные условия хоть сколько-нибудь приближаются к барсумским, являет формы животной жизни, почти неотличимые от тебя и меня; и, более того, земные люди почти без исключения покрывают свои тела странными, безобразными лоскутами ткани, а головы — уродливыми сооружениями, назначения коих мы так и не смогли уразуметь; ты же, когда тебя нашли тарки-воины, был совершенно ничем не обезображен и не украшен.

— То, что на тебе не было никаких украшений, — веское доказательство твоего небарсумского происхождения, тогда как отсутствие нелепых покровов могло бы заронить сомнение в твоей земной природе.

Тогда я поведал ей подробности своего ухода с Земли, объяснив, что тело моё осталось там облачённым во все те странные — по её меркам — одеяния земных жителей. В этот миг вернулась Сола с нашим скудным скарбом и своей юной марсианской воспитанницей, которой, разумеется, предстояло делить с ними покои.

Сола спросила нас, не было ли у нас гостей в её отсутствие, и, казалось, была весьма удивлена, когда мы ответили отрицательно. Оказалось, что, поднимаясь по проходу к верхним этажам, где располагались наши покои, она повстречала спускавшуюся Саркоджу. Мы решили, что та, должно быть, подслушивала, но так как не могли припомнить ничего важного из сказанного между нами, то и отмахнулись от этого как от пустяка, лишь пообещав себе впредь соблюдать крайнюю осторожность.

Затем мы с Деей Торис принялись изучать архитектуру и убранство прекрасных покоев здания, что мы занимали. Она рассказала мне, что народ этот, по всей видимости, процветал более ста тысяч лет тому назад. То были ранние прародители её расы, но они смешались с другой великой расой древних марсиан, весьма смуглой, почти чёрной, а также с красновато-жёлтой расой, что процветала в ту же пору.

Эти три великие ветви высших марсиан были вынуждены заключить могучий союз, когда высыхание марсианских морей заставило их искать сравнительно немногие и всё убывающие плодородные земли и защищаться, в новых условиях жизни, от диких орд зелёных людей.

Века тесного родства и смешанных браков породили расу красных людей, чьей светлой и прекрасной дочерью была Дея Торис. За века лишений и непрестанных войн между их собственными различными расами, а равно и с зелёными людьми, и прежде чем они приспособились к переменившимся условиям, немалая часть высокой цивилизации и многие искусства светловолосых марсиан были утрачены; но нынешняя красная раса достигла той черты, где чувствует, что новыми открытиями и более практичной цивилизацией возместила всё то, что безвозвратно погребено вместе с древними барсумцами под бесчисленными пролёгшими веками.

Эти древние марсиане были народом высокообразованным и просвещённым, но в превратностях тех тяжких столетий приспособления к новым условиям не только вовсе прекратились их развитие и созидание, но были утрачены и почти все их архивы, летописи и словесность.

Дея Торис поведала множество любопытных сведений и преданий об этом угасшем народе, благородном и добросердечном. Она сказала, что город, в котором мы разбили стан, будто бы был средоточием торговли и культуры и звался Корадом. Он был выстроен на прекрасной, самой природой созданной гавани, укрытой со всех сторон величавыми холмами. Маленькая долина у западного края города, объяснила она, — всё, что осталось от той гавани, тогда как ущелье в холмах, ведущее к старому морскому дну, было тем протоком, по которому суда поднимались к городским вратам.

Берега древних морей были усеяны точно такими же городами, а меньшие, во всё убывающем числе, встречались всё ближе к сердцевине океанов, ибо людям приходилось следовать за отступающими водами, покуда нужда не привела их к последнему спасению — так называемым марсианским каналам.

Мы так увлеклись осмотром здания и беседой, что не заметили, как настал поздний вечер. К осознанию нашего теперешнего положения нас вернул гонец, принёсший повеление от Лоркваса Птомеля незамедлительно предстать перед ним. Простившись с Деей Торис и Солой и повелев Вуле остаться на страже, я поспешил в зал приёмов, где застал Лоркваса Птомеля и Тарса Таркаса, восседавших на возвышении.