Capítulo 1 de 29

Предисловие

К читателю этой книги:

Предлагая вашему вниманию странную рукопись капитана Картера в виде книги, я полагаю, что несколько слов об этой замечательной личности будут небезынтересны.

Первое, что я помню о капитане Картере, — это те несколько месяцев, которые он провёл в доме моего отца в Виргинии незадолго до начала Гражданской войны. Мне было тогда всего пять лет, но я хорошо запомнил высокого, смуглого, гладко выбритого, атлетически сложённого человека, которого я называл дядей Джеком.

Казалось, он смеялся всегда; он с той же сердечной, товарищеской охотой включался в детские забавы, с какой предавался развлечениям, приличествующим мужчинам и женщинам его лет; а то мог целый час просидеть, потешая мою старую бабушку рассказами о своей странной, полной приключений жизни во всех уголках света. Мы все любили его, а наши рабы прямо-таки боготворили землю, по которой он ступал.

Он был великолепным образцом мужественности: ростом добрых два дюйма за шесть футов, широкий в плечах и узкий в бёдрах, с осанкой закалённого бойца. Черты его лица были правильными и чёткими, волосы — чёрными и коротко остриженными, а глаза — стального серого цвета, отражавшие сильный и преданный характер, полный огня и решимости. Манеры его были безупречны, а обходительность — та, что отличает истинного южного джентльмена высшей пробы.

Его искусство верховой езды, особенно на псовой охоте, было чудом и наслаждением даже в том краю великолепных наездников. Я не раз слышал, как отец предостерегал его от безрассудной удали, но тот лишь смеялся и говорил, что падение, которое его убьёт, случится со спины ещё не рождённого коня.

Когда разразилась война, он покинул нас, и я не видел его затем лет пятнадцать или шестнадцать. Вернулся он без всякого предупреждения, и я немало удивился, заметив, что он словно ни на миг не постарел и не изменился внешне ни в чём другом. В обществе он был всё тем же добродушным, весёлым малым, каким мы знали его прежде, но когда он думал, что остался один, я видел, как он часами сидел, устремив взгляд в пространство, и лицо его застывало в выражении тоскливого томления и безнадёжной муки; а по ночам он сидел так, глядя в небеса, — на что именно, я не знал, пока много лет спустя не прочёл его рукопись.

Он рассказывал нам, что после войны часть времени занимался разведкой и добычей руды в Аризоне; о том, что дело шло весьма успешно, свидетельствовало неограниченное количество денег, которыми он располагал. Что же до подробностей его жизни в те годы, он был крайне сдержан — по правде говоря, вовсе не желал о них говорить.

Он прожил у нас около года, а затем уехал в Нью-Йорк, где приобрёл небольшое поместье на Гудзоне; там я навещал его раз в год во время своих поездок на нью-йоркский рынок — мы с отцом в ту пору владели и управляли сетью универсальных лавок по всей Виргинии. У капитана Картера был маленький, но красивый коттедж, стоявший на обрыве над рекой, и во время одного из моих последних визитов, зимой 1885 года, я заметил, что он много занят писанием — теперь я полагаю, что это и была та самая рукопись.

Тогда же он сказал мне, что если с ним что-нибудь случится, он желает, чтобы я взял на себя распоряжение его имуществом, и вручил мне ключ от отделения в сейфе, стоявшем в его кабинете, сообщив, что там я найду его завещание и некоторые личные распоряжения, которые он взял с меня слово исполнить с безусловной точностью.

После того как я удалялся на ночь, я видел из своего окна, как он стоял в лунном свете на краю обрыва над Гудзоном, простирая руки к небесам, словно в мольбе. Тогда я думал, что он молится, хотя никогда не считал его религиозным человеком в строгом смысле этого слова.

Спустя несколько месяцев после того, как я вернулся домой из своего последнего визита, — кажется, первого марта 1886 года — я получил от него телеграмму с просьбой немедленно приехать. Я всегда был его любимцем среди младшего поколения Картеров, а потому поспешил исполнить его просьбу.

Я прибыл на маленькую станцию, примерно в миле от его владений, утром 4 марта 1886 года, и когда я попросил извозчика отвезти меня к капитану Картеру, тот ответил, что, если я друг капитана, у него есть для меня весьма скверная новость: капитана нашли мёртвым вскоре после рассвета в то самое утро — его обнаружил сторож соседнего имения.

По какой-то причине эта весть не удивила меня, но я поспешил в его усадьбу как можно скорее, чтобы взять на себя заботу о теле и его делах.

Я застал сторожа, обнаружившего его, вместе с местным начальником полиции и несколькими горожанами в его маленьком кабинете. Сторож изложил те немногие подробности, что были связаны с находкой тела, которое, по его словам, было ещё тёплым, когда он на него наткнулся. Оно лежало, сказал он, вытянувшись во весь рост на снегу, с раскинутыми над головой руками, обращёнными к краю обрыва, и когда он показал мне это место, меня осенило, что это был тот самый край, где я видел его в те ночи, с воздетыми к небесам руками в мольбе.

На теле не было следов насилия, и при содействии местного врача коронерский суд быстро вынес решение о смерти от сердечной недостаточности. Оставшись один в кабинете, я открыл сейф и вынул содержимое ящика, в котором, как он мне говорил, я найду его наставления. Отчасти они были поистине необычны, но я исполнил их до последней мелочи с той верностью, на какую был способен.

Он предписывал, чтобы я перевёз его тело в Виргинию без бальзамирования и чтобы его положили в открытом гробу внутри склепа, который он ранее велел построить и который, как я узнал позже, был хорошо проветриваем. В наставлениях особо подчёркивалось, что я должен лично проследить за тем, чтобы всё было исполнено именно так, как он указал, — при необходимости даже втайне.

Его имущество было оставлено таким образом, что весь доход в течение двадцати пяти лет должен был поступать мне, после чего капитал переходил в моё владение. Дальнейшие его распоряжения касались этой рукописи, которую я должен был хранить запечатанной и непрочитанной, в том самом виде, в каком нашёл, одиннадцать лет; и я не имел права разглашать её содержание вплоть до истечения двадцати одного года после его смерти.

Странная особенность склепа, где по сей день покоится его тело, состоит в том, что массивная дверь снабжена единственным огромным позолоченным пружинным замком, который можно открыть только изнутри.

Искренне ваш, Эдгар Райс Берроуз.