Capítulo 10 de 12

Око Аполлона

То странное дымчатое мерцание, в котором смутность и прозрачность слиты воедино и в котором заключён загадочный секрет Темзы, всё сильнее переходило от серого своего края к сверкающему, пока солнце взбиралось к зениту над Вестминстером, а двое мужчин переходили Вестминстерский мост. Один был очень высок, другой очень мал ростом; их можно было бы даже причудливо уподобить надменной часовой башне Парламента и более скромным, сгорбленным плечам Аббатства, ибо низенький был в облачении священника. По официальному определению высокий именовался мсье Эркюль Фламбо, частный сыщик, и направлялся он в свою новую контору в новом многоквартирном доме, что стоял напротив входа в Аббатство. По официальному определению низенький звался преподобным Дж. Брауном, состоящим при церкви Святого Франциска Ксаверия в Камберуэлле, и шёл он от смертного одра в Камберуэлле, чтобы навестить новую контору своего друга.

Здание было американским по своей заоблачной высоте и американским же по вылощенной изощрённости своих механизмов — телефонов и лифтов. Но достроено оно было едва-едва и всё ещё пустовало без обитателей; въехало лишь трое съёмщиков; контора прямо над Фламбо была занята, равно как и контора прямо под ним; два этажа выше и три этажа ниже стояли совершенно голыми. Но первый же взгляд на новую башню квартир натыкался на нечто куда более поразительное. Если не считать нескольких остатков лесов, единственным броским предметом было сооружение снаружи, у самой конторы над Фламбо. То было огромное позолоченное изваяние человеческого глаза, окружённое золотыми лучами, и занимало оно места не меньше, чем два или три конторских окна.

— Это ещё что за штука? — спросил отец Браун и остановился как вкопанный.

— А, новая религия, — сказал Фламбо со смехом, — одна из тех новых религий, что отпускают вам грехи, объявляя, что грехов у вас никогда и не было. Вроде «христианской науки», сдаётся мне. Дело в том, что некий тип, называющий себя Калоном (как его зовут на самом деле, я не знаю, но уж точно не так), снял квартиру прямо надо мной. Подо мной сидят две барышни-машинистки, а надо мной вот этот воодушевлённый старый плут. Он именует себя Новым Жрецом Аполлона и поклоняется солнцу.

— Пусть остережётся, — сказал отец Браун. — Солнце было самым жестоким из всех богов. Но что означает это чудовищное око?

— Насколько я разумею, у них есть теория, — ответил Фламбо, — что человек способен вынести что угодно, если дух его вполне тверд. Два их великих символа — солнце и открытое око, ибо, по их словам, будь человек по-настоящему здоров, он мог бы глядеть прямо на солнце.

— Будь человек по-настоящему здоров, — сказал отец Браун, — он не стал бы утруждать себя тем, чтобы на него глядеть.

— Ну, вот и всё, что я могу тебе рассказать об этой новой религии, — беспечно продолжал Фламбо. — Она, разумеется, утверждает, что исцеляет все телесные недуги.

— А может ли она исцелить один-единственный недуг духовный? — спросил отец Браун с серьёзным любопытством.

— И что же это за один-единственный духовный недуг? — спросил Фламбо, улыбаясь.

— О, уверенность в том, что ты совершенно здоров, — ответил его друг.

Тихая маленькая контора внизу занимала Фламбо больше, нежели вычурный храм наверху. Он был ясный ум южанина, неспособный вообразить себя кем-либо иным, кроме католика или атеиста; и новые религии светлого да бледного пошиба были не совсем по его части. Зато человеческое всегда было по его части, особенно когда оно было пригоже на вид; к тому же барышни внизу были по-своему яркими особами. Контору держали две сестры, обе тонкие и темноволосые, одна из них высокая и поразительная. У неё был тёмный, порывистый профиль с орлиными чертами, и была она из тех женщин, о которых всегда думаешь в профиль, как об остром лезвии некоего оружия. Казалось, она рассекает себе путь сквозь жизнь. Глаза у неё были ошеломляюще блестящие, но то был блеск скорее стали, чем алмаза; и её прямая, стройная фигура была самую малость чересчур негнущейся для своей грации. Младшая сестра походила на её укороченную тень — чуть более серую, бледную и незначительную. Обе носили деловое чёрное платье с маленькими, почти мужскими манжетами и воротничками. Тысячи таких резких, деятельных барышень сидят по конторам Лондона, но занимательность этих двух заключалась скорее в их действительном, нежели в видимом положении.

Ибо Полин Стейси, старшая, на самом деле была наследницей дворянского герба и половины графства, а вдобавок и огромного состояния; выросла она среди замков и садов, прежде чем некая холодная неистовость (свойственная современной женщине) не толкнула её к тому, что она полагала существованием более суровым и более высоким. Денег своих она, впрочем, не отринула; в этом сквозило бы романтическое или монашеское самоотречение, вовсе чуждое её властному утилитаризму. Она держала своё богатство, как сама говорила, для употребления на практические общественные цели. Часть его она вложила в своё дело — зачаток образцового машинописного заведения; часть распределила по разным лигам и обществам, ратующим за продвижение подобного труда среди женщин. Насколько её сестра и компаньонка Джоан разделяла этот несколько прозаический идеализм, наверняка сказать никто не мог. Но следовала она за своей предводительницей с собачьей преданностью, которая, с её оттенком трагизма, была отчего-то привлекательнее жёсткой, заносчивой бодрости старшей. Ибо Полин Стейси не желала знать никакого трагизма; понимали, что она отрицает само его существование.

Её несгибаемая стремительность и холодное нетерпение изрядно позабавили Фламбо при первом же его появлении в этом доме. Он замешкался у лифта в вестибюле, дожидаясь мальчика-лифтёра, который обыкновенно провожал незнакомцев на разные этажи. Но эта ясноглазая девушка-соколица открыто отказалась мириться с подобной казённой задержкой. Она резко объявила, что превосходно знает лифт и не зависит от мальчишек — да и от мужчин тоже. Хотя её этаж находился всего тремя пролётами выше, за те несколько секунд подъёма она ухитрилась мимоходом изложить Фламбо великое множество своих коренных воззрений; сводились они в целом к тому, что она — современная работающая женщина и любит современные работающие механизмы. Её яркие чёрные глаза пылали отвлечённым гневом против тех, кто хулит механическую науку и требует возврата романтики. Каждый, говорила она, должен уметь управляться с машинами, вот как она управляется с лифтом. Она едва ли не досадовала на то, что Фламбо отворил ей дверцу лифта; и означенный джентльмен поднялся к себе, улыбаясь с несколько смешанным чувством при воспоминании о столь пылкой самостоятельности.

Характер у неё, несомненно, был — резкий, деловой; движения её тонких, изящных рук были порывисты и даже разрушительны.

Однажды Фламбо зашёл в её контору по какому-то машинописному делу и застал её в тот миг, когда она только что швырнула на середину пола очки, принадлежавшие её сестре, и растоптала их. Она уже неслась в стремнине этической тирады о «болезненных медицинских выдумках» и о нездоровом признании слабости, каковое подразумевается подобным приспособлением. Она грозно велела сестре впредь не приносить сюда этот искусственный, вредный хлам. Она спросила, не ждут ли от неё ещё, чтобы она носила деревянные ноги, накладные волосы или стеклянные глаза; и, покуда она говорила, глаза её сверкали, будто грозный хрусталь.

Фламбо, вконец сбитый с толку этим фанатизмом, не сумел удержаться и спросил мисс Полин (с прямой французской логикой), отчего пара очков — более болезненный признак слабости, нежели лифт, и отчего, если наука вправе помочь нам в одном усилии, ей нельзя помочь нам в другом.

— Это же совсем иное, — надменно сказала Полин Стейси. — Аккумуляторы, моторы и всё такое прочее — это знаки силы человека, да, мсье Фламбо, и силы женщины тоже! Мы возьмём своё, встав к этим великим машинам, что пожирают расстояния и бросают вызов времени. Вот это высоко и великолепно — вот это подлинная наука. А эти мерзкие подпорки и пластыри, что торгуют доктора, — да это же просто клеймо трусости. Доктора прилаживают нам ноги и руки, будто мы родились калеками и хворыми рабами. Но я рождена свободной, мсье Фламбо! Люди лишь воображают, будто им нужны эти вещи, оттого что их воспитали в страхе, а не в силе и отваге, — вот как глупые няньки велят детям не глядеть на солнце, и потому те не могут этого сделать, не жмурясь. Но отчего среди звёзд должна быть хоть одна звезда, на которую мне нельзя смотреть? Солнце мне не хозяин, и я открою глаза и буду глядеть на него всякий раз, когда пожелаю.

— Ваши глаза, — сказал Фламбо с иноземным поклоном, — ослепят и само солнце.

Ему доставляло удовольствие делать комплименты этой странной, застылой красавице — отчасти потому, что они чуть выводили её из равновесия. Но, поднимаясь к себе, он глубоко вздохнул и присвистнул, говоря себе: «Так, стало быть, она угодила в руки того фокусника наверху с его золотым оком». Ибо, как мало он ни знал и ни заботился о новой религии Калона, он был наслышан об его особом пунктике насчёт гляденья на солнце.

Вскоре он обнаружил, что духовная связь между этажами над ним и под ним была тесной и всё крепла. Человек, называвший себя Калоном, был великолепным созданием, достойным в телесном смысле быть первосвященником Аполлона. Ростом он был почти под стать самому Фламбо и куда более красив — с золотистой бородой, сильными голубыми глазами и отброшенной назад гривой, как у льва. По сложению он был белокурым зверем Ницше, но вся эта звериная красота была возвышена, просветлена и смягчена подлинным умом и духовностью. Если он и походил на кого-то из великих саксонских королей, то на такого короля, что был притом и святым. И это несмотря на кокнийскую несуразицу его окружения; несмотря на то, что контора его помещалась где-то посередине здания на Виктория-стрит; что клерк (заурядный юнец в манжетах и воротничке) сидел в передней комнате, между ним и коридором; что имя его красовалось на медной табличке, а позолоченный символ его веры висел над улицей, будто вывеска окулиста. Вся эта пошлость не могла отнять у человека по имени Калон того живого гнёта и вдохновения, что исходили от его души и тела. Что ни говори, а человек в присутствии этого шарлатана и впрямь чувствовал себя в присутствии человека великого. Даже в свободном полотняном пиджаке, который он носил в конторе как рабочую одежду, он был фигурой чарующей и грозной; а когда облачался в белые ризы и увенчивался золотым обручем, в коих ежедневно приветствовал солнце, он и вправду выглядел столь величественно, что смех уличной толпы порой внезапно замирал у неё на устах. Ибо трижды в день новый солнцепоклонник выходил на свой маленький балкон, на виду у всего Вестминстера, чтобы вознести некую литанию своему сияющему владыке: раз на рассвете, раз на закате и раз при ударе полудня. И как раз в тот час, когда удар полудня ещё слабо дрожал в башнях Парламента и приходской церкви, отец Браун, друг Фламбо, впервые поднял взгляд и увидел белого жреца Аполлона.

Фламбо навидался предостаточно этих ежедневных приветствий Фебу и нырнул под своды высокого здания, даже не оглянувшись, следует ли за ним его друг-священник. Но отец Браун, то ли из профессионального интереса к обряду, то ли из сильного личного пристрастия к шутовству, остановился и уставился вверх, на балкон солнцепоклонника, — точь-в-точь как остановился бы поглазеть на балаган Панча и Джуди. Пророк Калон уже стоял, выпрямившись, в серебристых одеждах и с воздетыми руками, и звук его странно пронзительного голоса разносился по всей оживлённой улице, произнося солнечную литанию. Он был уже на её середине; глаза его были устремлены на пылающий диск. Сомнительно, чтобы он видел что-либо или кого-либо на этой земле; можно почти наверняка утверждать, что он не видел приземистого круглолицего священника, который в толпе внизу смотрел на него, моргая глазами. То было, пожалуй, самое поразительное различие даже между этими двумя столь далёкими друг от друга людьми. Отец Браун не мог смотреть ни на что, не моргнув; а жрец Аполлона мог глядеть на полуденное пламя, ни разу не дрогнув веком.

— О солнце, — воскликнул пророк, — о звезда, что слишком велика, чтобы её терпели среди звёзд! О источник, что течёт тихо в том тайном месте, что зовётся пространством. Белый Отец всего белого и неутомимого, белого пламени, белых цветов и белых вершин. Отче, что невиннее всех своих наиболее невинных и тихих чад; изначальная чистота, в чей покой...

Стремительный грохот, подобный обратному взлёту ракеты, был рассечён резким и неумолкающим воплем. Пятеро людей ринулись в ворота дома в тот самый миг, когда трое ринулись оттуда, и на мгновение все они оглушили друг друга. Ощущение некоего совершенно внезапного ужаса на миг словно наполнило полулицы дурной вестью — вестью тем более дурной, что никто не знал, в чём она. Две фигуры остались недвижны после этой суматошной сумятицы: светлый жрец Аполлона на балконе наверху и невзрачный священник Христов внизу под ним.

Наконец в дверях дома возникли высокая фигура и титаническая мощь Фламбо, и он возвысился над маленькой толпой. Крича во весь голос, будто сирена в тумане, он велел кому-нибудь — да хоть кому — бежать за хирургом; и, когда он повернул обратно, в тёмный, набитый людьми вход, друг его отец Браун невзрачно шмыгнул следом. Даже пригибаясь и ныряя сквозь толпу, он всё ещё слышал великолепную мелодию и однообразие солнечного жреца, всё ещё взывавшего к счастливому богу, что дружен с источниками и цветами.

Отец Браун застал Фламбо и человек шесть других, стоявших вокруг огороженного пространства, в которое обыкновенно опускался лифт. Но лифт не опустился. Опустилось нечто иное; нечто, чему следовало прибыть на лифте.

Последние четыре минуты Фламбо глядел вниз, на это; он видел размозжённую, окровавленную фигуру той прекрасной женщины, что отрицала существование трагедии. Он ни на миг не усомнился, что это Полин Стейси; и, хотя он послал за врачом, он ни на миг не усомнился, что она мертва.

Он не мог с уверенностью сказать, нравилась она ему или была неприятна; в ней было слишком много и того, и другого. Но она была для него живым человеком, и невыносимая горечь мелочей и привычек пронзила его всеми маленькими кинжалами утраты. Он вспоминал её хорошенькое лицо и самодовольные речи с внезапной затаённой отчётливостью, в которой и заключена вся горечь смерти. В одно мгновение, словно гром средь ясного неба, словно молния, ударившая из ниоткуда, это прекрасное и своенравное тело низверглось в открытый колодец лифта — навстречу смерти на дне. Самоубийство ли это? В случае с такой дерзкой оптимисткой оно казалось невозможным. Убийство? Но кто мог совершить убийство в этих почти безлюдных квартирах? В потоке хриплых слов, которые он хотел сделать твёрдыми, но которые вдруг оказались слабыми, он спросил, где этот Калон. Голос, привычно тяжёлый, спокойный и полнозвучный, заверил его, что последние пятнадцать минут Калон был у себя наверху, на балконе, и поклонялся своему богу. Услышав этот голос и почувствовав на плече руку отца Брауна, Фламбо повернул к нему смуглое лицо и отрывисто спросил:

— Но если он всё это время был там, наверху, то кто же мог это сделать?

— Быть может, — отозвался тот, — нам стоит подняться наверх и выяснить. У нас есть полчаса, прежде чем подоспеет полиция.

Оставив тело убитой наследницы на попечение врачей, Фламбо взбежал по лестнице в машинописную контору, обнаружил её совершенно пустой, а затем помчался к себе. Войдя туда, он тотчас же вернулся к другу с новым, побелевшим лицом.

— Её сестра, — сказал он с неприятной серьёзностью, — её сестра, похоже, вышла прогуляться.

Отец Браун кивнул.

— А может, она поднялась в контору того солнечного человека, — сказал он. — На вашем месте я бы просто это проверил, а потом мы все вместе обсудим это в вашей конторе. Нет, — вдруг прибавил он, словно что-то припомнив, — да неужели я никогда не избавлюсь от своей глупости? Разумеется, в их конторе внизу.

Фламбо уставился на него, но всё же последовал за маленьким священником вниз, в опустевшую квартиру Стейси, где этот непроницаемый пастырь занял большое кресло из красной кожи прямо у входа, откуда были видны лестница и площадки, и стал ждать. Ждать пришлось недолго. Минуты через четыре по лестнице спустились три фигуры, схожие лишь торжественностью. Первой шла Джоан Стейси, сестра погибшей, — очевидно, она была наверху, во временном храме Аполлона; вторым был сам жрец Аполлона, окончивший свою литанию и во всём своём великолепии спускавшийся по пустой лестнице — было что-то в его белых одеждах, бороде и разделённых пробором волосах, напоминавшее Христа Доре, покидающего преторию; третьим был Фламбо, чернобровый и несколько сбитый с толку.

Мисс Джоан Стейси, темноволосая, с осунувшимся лицом и волосами, преждевременно тронутыми сединой, прошла прямо к своему столу и с деловитым хлопком разложила бумаги. Одно это движение вернуло всех остальных к здравомыслию. Если мисс Джоан Стейси и была преступницей, то преступницей хладнокровной. Отец Браун некоторое время разглядывал её со странной лёгкой усмешкой, а затем, не сводя с неё глаз, обратился к другому человеку.

— Пророк, — сказал он, надо полагать, обращаясь к Калону, — мне хотелось бы, чтобы вы побольше рассказали мне о своей вере.

— Сочту за честь, — ответил Калон, склонив всё ещё увенчанную голову, — но я не вполне понимаю, к чему это.

— Видите ли, дело вот в чём, — сказал отец Браун со своей откровенно неуверенной манерой. — Нас учат, что если у человека воистину дурны основные убеждения, то отчасти в этом его собственная вина. Но, при всём том, мы можем различать человека, попирающего свою совершенно ясную совесть, и человека, чья совесть более или менее замутнена софизмами. Так вот, вы в самом деле считаете, что убийство — это вообще зло?

— Это обвинение? — очень тихо спросил Калон.

— Нет, — так же кротко ответил Браун, — это речь защитника.

В долгой изумлённой тишине комнаты пророк Аполлона медленно поднялся; и это и вправду было подобно восходу солнца. Он наполнил комнату своим светом и жизнью так, что казалось, будто ему ничего не стоило бы наполнить и всю Солсберийскую равнину. Его облачённая в мантию фигура словно завесила всю комнату классическими драпировками; его эпический жест словно раздвигал её в более величественные перспективы, покуда маленькая чёрная фигурка современного клирика не стала казаться изъяном и вторжением, круглой чёрной кляксой на каком-то великолепии Эллады.

— Наконец-то мы встретились, Каиафа, — произнёс пророк. — Твоя церковь и моя — единственные реальности на этой земле. Я поклоняюсь солнцу, ты — затмению солнца; ты жрец умирающего, а я — жрец живого бога. Твоё нынешнее занятие — подозрения и клевета — вполне под стать твоей рясе и твоему символу веры. Вся твоя церковь — всего лишь чёрная полиция; вы всего лишь шпионы и сыщики, стремящиеся вырвать у людей признание в вине — предательством ли, пыткой ли. Ты хотел бы уличить людей в преступлении, я же хочу уличить их в невинности. Ты хотел бы убедить их в грехе, я хочу убедить их в добродетели.

— Читатель книг зла, ещё одно слово, прежде чем я навсегда развею твои беспочвенные кошмары. Ты и отдалённо не мог бы понять, сколь мало меня заботит, удастся тебе меня осудить или нет. То, что ты называешь позором и страшной виселицей, для меня не более чем людоед в детской книжке с картинками для взрослого человека. Ты сказал, что предлагаешь речь защитника. Я так мало забочусь об этой призрачной жизни, что сам предложу тебе речь обвинителя. Есть лишь одно, что можно сказать против меня в этом деле, и я скажу это сам. Женщина, которая мертва, была моей возлюбленной и моей невестой — не в том смысле, какой твои жестяные часовни называют законным, но по закону более чистому и суровому, чем ты когда-либо поймёшь. Она и я ходили по иному миру, нежели твой, и ступали по хрустальным дворцам, покуда ты плёлся по кирпичным туннелям и коридорам. Что ж, я знаю, что полицейские — богословские и всякие иные — всегда воображают, будто там, где была любовь, вскоре непременно родится ненависть; вот тебе и первый довод в пользу обвинения. Но второй довод сильнее; я не пожалею его для тебя. Мало того что Полин любила меня, — верно и то, что нынче утром, перед смертью, она написала за этим самым столом завещание, оставив мне и моей новой церкви полмиллиона. Ну же, где наручники? Ты думаешь, мне есть дело до того, какие глупости ты со мной сотворишь? Каторга будет для меня всего лишь ожиданием её на полустанке. Виселица будет всего лишь стремительным экипажем, что домчит меня к ней.

Он говорил с потрясающей до глубины души властностью оратора, и Фламбо с Джоан Стейси взирали на него с изумлённым восхищением. Лицо отца Брауна, казалось, не выражало ничего, кроме крайней муки; он смотрел в пол, и лоб его пересекала морщина боли. Пророк солнца непринуждённо прислонился к каминной полке и продолжал:

— В нескольких словах я изложил перед вами всё дело против меня — единственное возможное дело против меня. В ещё меньшем числе слов я разнесу его в клочья, так что от него не останется и следа. Что до того, совершил ли я это преступление, вся правда — в одной фразе: я не мог совершить это преступление. Полин Стейси упала с этого этажа на землю в пять минут первого. Сотня людей взойдёт на свидетельское место и покажет, что я стоял на балконе своих комнат наверху с минуты перед самым полуднем и до четверти первого — обычное время моих публичных молитв. Мой служащий (почтенный юноша из Клэпема, не имеющий со мной никакой связи) присягнёт, что просидел всё утро в моей приёмной и что никаких сообщений не проходило. Он присягнёт, что я явился за целых десять минут до полудня, за пятнадцать минут до того, как хоть кто-то шепнул о несчастье, и что всё это время я не покидал ни конторы, ни балкона. Ни у кого никогда не было столь полного алиби; я мог бы вызвать в суд пол-Вестминстера. Полагаю, наручники вам лучше убрать. Дело закрыто.

— Но напоследок, дабы ни малейшего дуновения этого нелепого подозрения не осталось в воздухе, я расскажу вам всё, что вы желаете знать. Я думаю, что и вправду знаю, как моя несчастная подруга нашла свою смерть. Вы можете, если угодно, винить в этом меня — или, по крайней мере, мою веру и философию; но упрятать меня за решётку вы уж никак не можете. Всем изучающим высшие истины хорошо известно, что иные адепты и просветлённые в истории достигали способности к левитации — то есть к тому, чтобы держаться в пустом воздухе. Это лишь часть того общего покорения материи, которое составляет главную суть нашей оккультной мудрости. Бедная Полин была натурой порывистой и честолюбивой. По правде говоря, я думаю, она полагала себя несколько более посвящённой в тайны, чем была на самом деле; и она часто говорила мне, когда мы вместе спускались в лифте, что при достаточно сильной воле можно опуститься вниз столь же безобидно, как пёрышко. Я твёрдо верю, что в неком экстазе благородных помыслов она попыталась совершить это чудо. Её воля, или вера, должно быть, изменила ей в решающий миг, и низший закон материи взял свою страшную месть. Вот вам вся история, господа, весьма печальная и, как вы полагаете, весьма самонадеянная и дурная, но, безусловно, не преступная и никак со мной не связанная. На скорописном языке полицейских судов вам лучше назвать это самоубийством. Я же всегда буду называть это героической неудачей во имя прогресса науки и медленного восхождения к небесам.

Впервые Фламбо видел отца Брауна побеждённым. Тот всё так же сидел, глядя в пол, с болезненно наморщенным лбом, словно от стыда. Невозможно было избавиться от чувства, которое раздули окрылённые слова пророка, — будто перед ним угрюмый, профессиональный подозреватель людей, поверженный более гордым и чистым духом естественной свободы и здоровья. Наконец он проговорил, моргая, словно от телесной боли:

— Что ж, если так, сэр, вам остаётся лишь взять то завещательное распоряжение, о котором вы говорили, и уйти. Любопытно, где бедная дама его оставила.

— Оно, я думаю, вон там, на её столе у двери, — сказал Калон с той массивной невинностью манер, что, казалось, вполне оправдывала его. — Она особо сказала мне, что напишет его нынче утром, и я и в самом деле видел, как она писала, когда поднимался в лифте к себе.

— Дверь её тогда была открыта? — спросил священник, не отрывая взгляда от угла циновки.

— Да, — спокойно ответил Калон.

— А! Так она с тех пор и стояла открытой, — заметил тот и вновь погрузился в безмолвное изучение циновки.

— Вот здесь какая-то бумага, — сказала мрачная мисс Джоан несколько странным голосом. Она прошла к столу сестры у двери и держала в руке лист голубой писчей бумаги. На лице её была кислая улыбка, которая казалась неуместной для такой сцены и такого случая, и Фламбо поглядел на неё с потемневшим лбом.

Пророк Калон отстранился от бумаги с той преданной неосознанностью, что вынесла его через всё испытание. Но Фламбо взял лист из рук дамы и прочёл его с величайшим изумлением. Бумага и вправду начиналась в официальной манере завещания, но после слов «отдаю и завещаю всё, чем буду владеть на момент смерти» письмо резко обрывалось несколькими росчерками, и не было ни следа имени какого-либо наследника. Фламбо, недоумевая, передал это усечённое завещание своему другу-клирику, тот бросил на него взгляд и молча вручил жрецу солнца.

Мгновение спустя этот понтифик в своих великолепных развевающихся драпировках пересёк комнату двумя огромными шагами и навис над Джоан Стейси, и голубые глаза его выкатились из орбит.

— Что за обезьяньи проделки вы тут учинили? — вскричал он. — Полин написала не только это.

Они вздрогнули, услышав, что он заговорил совсем иным голосом, с янковской пронзительностью; всё его величие и превосходный английский спали с него, как плащ.

— На её столе больше ничего нет, — сказала Джоан и твёрдо встретила его взгляд с той же злобной ухмылкой.

Внезапно человек разразился богохульствами и водопадами недоверчивых слов. Было что-то потрясающее в том, как спала его маска; будто с человека сорвалось его настоящее лицо.

— Вот что! — вскричал он на грубом американском, когда захлебнулся собственной бранью. — Пусть я авантюрист, но вы, сдаётся мне, убийца. Да, господа, вот вам и разгадка этой смерти, безо всякой левитации. Бедная девочка пишет завещание в мою пользу; входит её проклятая сестра, вырывает у неё перо, тащит её к колодцу и швыряет вниз, прежде чем та успевает дописать. Чёрт возьми! Похоже, наручники нам всё-таки понадобятся.

— Как вы верно заметили, — ответила Джоан с отвратительным спокойствием, — ваш служащий — весьма почтенный молодой человек, который знает, что такое присяга; и он присягнёт в любом суде, что я была у вас в конторе, разбирая какую-то машинописную работу, за пять минут до и пять минут после того, как упала моя сестра. Мистер Фламбо подтвердит вам, что застал меня там.

Наступило молчание.

— Но тогда, — воскликнул Фламбо, — Полин была одна, когда упала, и это самоубийство!

— Она была одна, когда упала, — сказал отец Браун, — но это не самоубийство.

— Тогда как же она погибла? — нетерпеливо спросил Фламбо.

— Её убили.

— Но она была одна, — возразил сыщик.

— Её убили, когда она была совсем одна, — ответил священник.

Все прочие уставились на него, но он оставался сидеть всё в той же прежней удручённой позе, с морщиной на круглом лбу и с видом безличного стыда и скорби; голос его был бесцветным и печальным.

— Что я хотел бы знать, — вскричал Калон с проклятием, — так это когда полиция явится за этой кровавой и злодейской сестрицей. Она убила свою плоть и кровь; она ограбила меня на полмиллиона, что были столь же свято моими, как...

— Полно, полно, пророк, — перебил Фламбо с некоторой насмешкой, — не забывайте, что весь этот мир — призрачное царство.

Иерофант бога-солнца сделал усилие, чтобы вновь взобраться на свой пьедестал.

— Дело не в одних деньгах, — воскликнул он, — хотя они снарядили бы наше дело по всему свету. Дело ещё и в воле моей возлюбленной. Для Полин всё это было свято. В глазах Полин...

Отец Браун вдруг вскочил на ноги, так что стул позади него с грохотом опрокинулся навзничь. Он был смертельно бледен, но, казалось, его окрылила надежда; глаза его сияли.

— Вот оно! — воскликнул он звонким голосом. — Вот с чего надо начинать. В глазах Полин…

Высокий пророк попятился перед крохотным священником в почти безумном смятении.

— Что вы хотите сказать? Да как вы смеете? — повторял он снова и снова.

— В глазах Полин, — повторил священник, и глаза его разгорались всё ярче. — Продолжайте — ради всего святого, продолжайте. Самое гнусное злодеяние, на какое когда-либо подстрекали демоны, становится легче после исповеди; и я заклинаю вас — исповедуйтесь. Продолжайте, продолжайте — в глазах Полин…

— Пусти меня, дьявол! — прогремел Калон, вырываясь, точно скованный великан. — Кто ты такой, проклятый соглядатай, чтобы плести вокруг меня свою паутину, подглядывать и вынюхивать? Пусти меня!

— Остановить его? — спросил Фламбо, метнувшись к выходу, ибо Калон уже распахнул дверь настежь.

— Нет; пусть идёт, — сказал отец Браун со странным, глубоким вздохом, который, казалось, поднимался из самых недр мироздания. — Пусть Каин проходит, ибо он принадлежит Богу.

Когда он вышел, в комнате повисло долгое молчание, и для пылкого ума Фламбо оно обернулось нескончаемой пыткой недоумения. Мисс Джоан Стейси с полнейшим хладнокровием приводила в порядок бумаги на своём столе.

— Отче, — произнёс наконец Фламбо, — это мой долг, а не одно любопытство, — мой долг выяснить, если удастся, кто совершил это преступление.

— Которое преступление? — спросил отец Браун.

— То, которым мы занимаемся, разумеется, — ответил его нетерпеливый друг.

— Мы занимаемся двумя преступлениями, — сказал Браун, — преступлениями весьма разного веса — и совершёнными весьма разными преступниками.

Мисс Джоан Стейси, собрав и убрав свои бумаги, принялась запирать ящик стола. Отец Браун продолжал, обращая на неё столь же мало внимания, сколь и она на него.

— Оба преступления, — заметил он, — были совершены против одной и той же слабости одного и того же человека, в борьбе за её деньги. Виновник большего преступления оказался расстроен в своих замыслах меньшим преступлением; виновник же меньшего преступления получил деньги.

— Ах, да не читайте вы лекцию, — простонал Фламбо, — скажите в двух словах.

— Я могу сказать в одном слове, — ответил его друг.

Мисс Джоан Стейси перед маленьким зеркальцем деловито насадила себе на голову деловую чёрную шляпку с деловой чёрной складкой на лбу и, пока продолжался разговор, неспешно взяла сумочку и зонтик и вышла из комнаты.

— Истина умещается в одном слове, и притом коротком, — сказал отец Браун. — Полин Стейси была слепа.

— Слепа! — повторил Фламбо и медленно поднялся во весь свой громадный рост.

— Это было у неё в крови, — продолжал Браун. — Её сестра давно завела бы ей очки, если бы Полин позволила; но у Полин была своя особая философия, или причуда: нельзя-де потакать таким недугам, поддаваясь им. Она не желала признавать пелену на глазах или пыталась развеять её силою воли. Оттого зрение её от постоянного напряжения делалось всё хуже; но худшее напряжение было впереди. Оно явилось вместе с этим драгоценным пророком, или как он себя там величает, который научил её смотреть на палящее солнце незащищённым глазом. Это называлось «принять Аполлона». Ах, если бы эти новоявленные язычники были хоть настоящими язычниками, они были бы чуточку мудрее! Древние язычники знали, что нагое поклонение одной лишь Природе не может не иметь жестокой стороны. Они знали, что око Аполлона способно испепелить и ослепить.

Настала пауза, и священник продолжал мягким и даже надломленным голосом:

— Намеренно ли этот дьявол лишил её зрения или нет, но нет сомнения, что он намеренно убил её через её слепоту. Сама простота этого преступления вызывает дурноту. Вы знаете, что они с нею подымались и спускались в тех лифтах без служителя; знаете вы и то, как плавно и бесшумно скользят эти лифты. Калон подвёл лифт к площадке девушки и увидел через открытую дверь, как она пишет своим медленным, невидящим почерком то завещание, которое обещала ему. Он бодро крикнул ей, что лифт для неё готов и что она может выйти, как только будет готова сама. Затем он нажал кнопку и беззвучно взмыл на свой этаж, прошёл через собственную контору на собственный балкон и уже безмятежно молился над людной улицей, когда бедная девушка, окончив работу, весело выбежала туда, где её должны были встретить возлюбленный и лифт, и шагнула…

— Не надо! — вскричал Фламбо.

— Ему полагалось получить полмиллиона за одно нажатие этой кнопки, — продолжал маленький пастырь тем бесцветным голосом, каким он говорил о подобных ужасах. — Но всё пошло прахом. Пошло прахом оттого, что нашёлся ещё один человек, тоже желавший этих денег и тоже знавший тайну о слепоте бедной Полин. В том завещании была одна подробность, которой, думается, никто не заметил: хотя оно было не окончено и не подписано, другая мисс Стейси и кто-то из её прислуги уже подписали его как свидетели. Джоан подписала первой, сказав, что Полин может дописать позже, — с типичным женским пренебрежением к юридическим формальностям. Стало быть, Джоан хотела, чтобы сестра подписала завещание без настоящих свидетелей. Почему? Я подумал о слепоте и убедился, что она хотела, чтобы Полин подписывала в одиночестве, потому что хотела, чтобы та не подписала вовсе.

— Люди вроде Стейси всегда пользуются автоматическими ручками; но для Полин это было особенно естественно. По привычке, силою воли и памяти она ещё могла писать почти так же, как если бы видела; но она не могла определить, когда перо нуждается в чернилах. Оттого её самопишущие ручки заботливо наполняла сестра — все, кроме этой одной. Эту сестра заботливо оставила ненаполненной; остатков чернил хватило на несколько строк, а затем перо иссякло совсем. И пророк потерял пятьсот тысяч фунтов и совершил одно из самых зверских и самых блистательных убийств в истории человечества — совершенно понапрасну.

Фламбо подошёл к распахнутой двери и услышал, как по лестнице поднимается полиция. Он обернулся и сказал:

— Вы, должно быть, следили за всем чертовски пристально, если проследили преступление до Калона за десять минут.

Отец Браун слегка вздрогнул.

— О! до него, — сказал он. — Нет; мне пришлось следить довольно пристально, чтобы дознаться про мисс Джоан и самопишущую ручку. Но что преступник — Калон, я знал ещё прежде, чем переступил порог парадной двери.

— Вы, верно, шутите! — вскричал Фламбо.

— Я совершенно серьёзен, — ответил священник. — Говорю вам, я знал, что это сделал он, ещё прежде, чем узнал, что именно он сделал.

— Но почему?

— Эти языческие стоики, — задумчиво промолвил Браун, — всегда губят себя собственной силой. По улице внизу раздался грохот и крик, а жрец Аполлона не вздрогнул и не оглянулся. Я не знал, что это было. Но я знал, что он этого ждал.