Capítulo 23 de 24

Глава 23

Было восемь часов, когда мы сошли на берег; мы недолго прогуливались вдоль воды, наслаждаясь угасающим светом, а затем вернулись в гостиницу и любовались чудесной картиной вод, лесов и гор, тонувших во мраке, но всё же являвших свои чёрные очертания.

Ветер, стихший было на юге, теперь поднялся с великою яростью на западе. Луна достигла своей вершины в небесах и уже начинала клониться вниз; облака проносились мимо неё быстрее полёта грифа и затуманивали её лучи, а озеро отражало эту суету небес, ставшую ещё беспокойнее от неугомонных волн, что начинали вздыматься. Внезапно обрушился сильный ливень.

Днём я был спокоен, но едва ночь скрыла очертания предметов, тысяча страхов пробудилась в моей душе. Я был встревожен и насторожён, и правая моя рука сжимала спрятанный на груди пистолет; всякий звук ужасал меня, но я решил, что дорого продам свою жизнь и не отступлю от схватки, пока не угаснет либо моя жизнь, либо жизнь моего противника.

Некоторое время Элизабет наблюдала за моим волнением в робком и боязливом молчании, но что-то во взгляде моём передало ей ужас, и, трепеща, она спросила:

— Что тревожит тебя, дорогой мой Виктор? Чего ты страшишься?

— О! Успокойся, успокойся, любовь моя, — отвечал я. — Минует эта ночь, и всё будет благополучно; но эта ночь ужасна, поистине ужасна.

В таком состоянии духа я провёл целый час, как вдруг мне подумалось, сколь страшна будет для моей жены схватка, которую я ждал с минуты на минуту, и я настойчиво умолял её удалиться, решив не присоединяться к ней, пока не узнаю что-либо о местонахождении своего врага.

Она оставила меня, и я ещё некоторое время ходил взад и вперёд по коридорам дома, осматривая всякий угол, который мог бы дать укрытие моему противнику. Но я не обнаружил ни следа его и уже начал предполагать, что некий счастливый случай вмешался и помешал исполнению его угроз, как вдруг услышал пронзительный и страшный крик. Он доносился из комнаты, куда удалилась Элизабет. Едва я услышал его, вся истина хлынула мне в сознание, руки мои опустились, движение всякой мышцы и всякого волокна замерло; я чувствовал, как кровь струится в моих жилах и покалывает в кончиках членов. Это состояние длилось лишь мгновение; крик повторился, и я бросился в комнату.

Великий Боже! Отчего я тогда же не испустил дух! Отчего я здесь, чтобы поведать о гибели лучшей надежды и чистейшего создания на земле? Она была там, безжизненная и недвижная, брошенная поперёк кровати, голова её свисала, а бледные, искажённые черты наполовину скрывали волосы. Куда бы я ни обратился, я вижу тот же образ — её обескровленные руки и обмякшее тело, брошенное убийцей на брачное ложе, ставшее погребальным. Мог ли я видеть это и остаться жив? Увы! Жизнь упорна и крепче всего цепляется там, где её более всего ненавидят. Лишь на мгновение потерял я память; я упал без чувств наземь.

Придя в себя, я увидел, что окружён людьми из гостиницы; на лицах их читался безмолвный ужас, но ужас других казался лишь насмешкой, лишь тенью тех чувств, что угнетали меня. Я вырвался от них в комнату, где лежало тело Элизабет, моей любимой, моей жены, ещё столь недавно живой, столь дорогой, столь достойной. Её переложили из того положения, в каком я впервые узрел её, и теперь, когда она лежала, положив голову на руку, а платок был наброшен на её лицо и шею, я мог бы принять её за спящую. Я бросился к ней и пылко обнял, но смертельная вялость и холод членов сказали мне, что то, что я держал ныне в объятиях, перестало быть Элизабет, которую я любил и лелеял. Смертоносный след пальцев изверга был на её шее, и дыхание перестало исходить из её уст.

Пока я всё ещё склонялся над нею в муке отчаяния, я случайно поднял взгляд. Прежде окна комнаты были затемнены, и я ощутил нечто вроде ужаса, увидев, как бледно-жёлтый свет луны озаряет покои. Ставни были распахнуты, и с невыразимым чувством ужаса я увидел в открытом окне фигуру, самую отвратительную и ненавистную. Гримаса кривила лицо чудовища; он словно бы глумился, указывая своим дьявольским пальцем на тело моей жены. Я ринулся к окну и, выхватив из-за пазухи пистолет, выстрелил; но он ускользнул от меня, спрыгнул со своего места и, устремившись прочь с быстротою молнии, кинулся в озеро.

Звук выстрела привлёк в комнату толпу. Я указал на то место, где он исчез, и мы отправились в погоню на лодках; закинули сети, но тщетно. Проведя несколько часов, мы вернулись без надежды, и большинство моих спутников полагали, что видение было порождено моим воображением. Сойдя на берег, они принялись обыскивать окрестности, и отряды разошлись в разные стороны среди лесов и виноградников.

Я попытался пойти с ними и удалился от дома на небольшое расстояние, но голова моя закружилась, шаги мои стали как у пьяного, и наконец я упал в состоянии полного изнеможения; пелена застлала мне глаза, и кожа моя пылала жаром лихорадки. В таком состоянии меня отнесли назад и уложили на постель, едва понимающего, что произошло; глаза мои блуждали по комнате, будто в поисках чего-то, что я утратил.

Спустя некоторое время я поднялся и, словно бы по наитию, вполз в комнату, где лежало тело моей возлюбленной. Кругом плакали женщины; я склонился над телом и присоединил свои скорбные слёзы к их слезам; всё это время ни единой ясной мысли не являлось моему уму, но мысли мои блуждали от предмета к предмету, смутно размышляя о моих несчастьях и их причине. Я был в смятении, в облаке изумления и ужаса. Смерть Уильяма, казнь Жюстины, убийство Клерваля и, наконец, гибель моей жены; даже в тот миг я не знал, в безопасности ли последние оставшиеся у меня друзья от злобы изверга; мой отец, быть может, и сейчас корчился в его хватке, а Эрнест, быть может, лежал мёртвым у его ног. Эта мысль заставила меня содрогнуться и вернула к действию. Я вскочил и решил как можно скорее вернуться в Женеву.

Лошадей достать было невозможно, и мне надлежало возвращаться по озеру; но ветер был неблагоприятен, и дождь лил потоками. Однако едва наступило утро, и я мог с полным основанием надеяться прибыть к ночи. Я нанял гребцов и сам взялся за весло, ибо всегда находил облегчение от душевных мук в телесном труде. Но чрезмерное горе, которое я теперь испытывал, и избыток волнения, который я переносил, сделали меня неспособным к какому-либо усилию. Я бросил весло и, опустив голову на руки, отдался всякой мрачной мысли, что приходила мне на ум. Если я поднимал взгляд, я видел места, знакомые мне в счастливые времена, места, которыми я любовался ещё накануне вместе с той, что была теперь лишь тенью и воспоминанием. Слёзы струились из моих глаз. Дождь на мгновение стих, и я увидел, как рыбы играют в воде, как играли они и несколько часов назад; тогда за ними наблюдала Элизабет. Ничто не причиняет человеческому уму такой боли, как великая и внезапная перемена. Пусть светило бы солнце или хмурились бы тучи — ничто не могло явиться мне таким, каким было накануне. Изверг вырвал у меня всякую надежду на будущее счастье; ни одно создание не было столь несчастно, как я; столь ужасное событие единственно в истории человечества.

Но зачем мне задерживаться на событиях, последовавших за этим последним сокрушительным ударом? Моя повесть была повестью ужасов; я достиг их вершины, и то, что мне остаётся теперь рассказать, может лишь наскучить вам. Знайте, что одного за другим у меня отнимали друзей; я остался в опустошении. Мои собственные силы истощены, и я должен в немногих словах поведать о том, что осталось от моего чудовищного рассказа.

Я прибыл в Женеву. Мой отец и Эрнест были ещё живы, но первый не вынес вести, которую я принёс. Я вижу его и теперь, превосходного и почтенного старца! Взор его блуждал в пустоте, ибо он лишился своего очарования и своей отрады — своей Элизабет, своей более чем дочери, которую он обожал со всею тою нежностью, какую питает человек, на закате жизни, имея немного привязанностей, крепче держащийся за те, что остались. Проклят, проклят будь изверг, обрушивший горе на его седины и обрёкший его чахнуть в скорби! Он не мог жить под бременем ужасов, что скопились вокруг него; родники бытия внезапно иссякли; он не смог подняться с постели, и через несколько дней он умер на моих руках.

Что же сталось со мною? Не знаю; я потерял чувства, и цепи да тьма были единственным, что теснило меня. Порою, впрочем, мне грезилось, будто я брожу по цветущим лугам и отрадным долинам с друзьями моей юности, но я пробуждался и обнаруживал себя в темнице. За тем следовала тоска, но мало-помалу я обрёл ясное понимание своих бедствий и своего положения и тогда был выпущен из своего заточения. Ибо меня назвали безумцем, и в продолжение многих месяцев, как я узнал, одиночная келья была моим жилищем.

Свобода, однако, была бы для меня бесполезным даром, если бы, пробуждаясь к разуму, я не пробудился в то же время к мести. Когда память о минувших несчастьях нахлынула на меня, я начал размышлять об их причине — о чудовище, которое я создал, о жалком демоне, которого я выпустил в мир на свою погибель. Меня охватывала безумная ярость, когда я думал о нём, и я желал и пылко молился о том, чтобы заполучить его в свои руки и совершить великое и достойное мщение над его проклятой головой.

И ненависть моя недолго ограничивалась пустыми желаниями; я начал размышлять о наилучшем средстве изловить его; и с этой целью, спустя примерно месяц после моего освобождения, я явился к уголовному судье в городе и сказал ему, что имею сделать обвинение, что знаю губителя моей семьи и что требую, чтобы он употребил всю свою власть для поимки убийцы.

Судья выслушал меня со вниманием и добротою.

— Будьте уверены, сударь, — сказал он, — ни трудов, ни усилий с моей стороны не будет пожалено для розыска злодея.

— Благодарю вас, — отвечал я. — Выслушайте же показание, которое я должен сделать. Это поистине повесть столь странная, что я опасался бы, что вы не поверите ей, если бы в истине не было чего-то такого, что, сколь бы ни было оно удивительно, вынуждает убеждение. Рассказ этот слишком связен, чтобы принять его за сон, и у меня нет побуждения ко лжи.

Обращаясь к нему таким образом, я держался внушительно, но спокойно; в собственном сердце я утвердил решение преследовать своего губителя до самой смерти, и это намерение утишило мою муку и на время примирило меня с жизнью. Я поведал теперь свою историю кратко, но с твёрдостью и точностью, помечая даты со всей аккуратностью и ни разу не сбиваясь на брань или восклицания.

Судья поначалу казался совершенно недоверчивым, но по мере того как я продолжал, он делался всё внимательнее и заинтересованнее; я видел, как он порою содрогался от ужаса, а порою на лице его изображалось живое изумление, не смешанное с недоверием.

Заключив свой рассказ, я сказал:

— Вот существо, которое я обвиняю и для схватки и наказания которого призываю вас употребить всю вашу власть. Это ваш долг как судьи, и я верю и надеюсь, что чувства ваши как человека не возмутятся против исполнения этих обязанностей в сём случае.

Эта речь произвела значительную перемену в лице моего слушателя. Он выслушал мою историю с тем полудоверием, какое уделяют повести о духах и сверхъестественных событиях; но когда его призвали действовать официально вследствие оной, весь прилив его недоверия вернулся. Однако он отвечал мягко:

— Я охотно оказал бы вам всякую помощь в вашем розыске, но существо, о котором вы говорите, по-видимому, обладает силами, которые сделали бы тщетными все мои усилия. Кто может преследовать зверя, способного пересекать ледяное море и обитать в пещерах и логовищах, куда ни один человек не решится вторгнуться? К тому же прошло несколько месяцев с совершения его злодеяний, и никто не может угадать, в какое место он забрёл и в какой области он ныне обитает.

— Я не сомневаюсь, что он бродит близ того места, где обитаю я, и если он и вправду укрылся в Альпах, его можно травить, как серну, и уничтожить, как хищного зверя. Но я вижу ваши мысли; вы не верите моему рассказу и не намерены преследовать моего врага карой, которой он заслуживает.

Пока я говорил, ярость сверкала в моих глазах; судья был устрашён.

— Вы заблуждаетесь, — сказал он. — Я приложу все усилия, и если в моей власти будет схватить чудовище, будьте уверены, что оно понесёт наказание, соразмерное его преступлениям. Но я опасаюсь, судя по тому, что вы сами описали как его свойства, что это окажется неисполнимым; и потому, пока предпринимаются все надлежащие меры, вам следует приготовиться к разочарованию.

— Этому не бывать; но всё, что я мог бы сказать, будет мало полезно. Моя месть ничего для вас не значит; и всё же, хоть я и признаю её пороком, я сознаюсь, что она — всепожирающая и единственная страсть моей души. Ярость моя невыразима, когда я помышляю о том, что убийца, которого я выпустил на общество, всё ещё существует. Вы отвергаете моё справедливое требование; у меня остаётся одно средство, и я посвящаю себя, в жизни или в смерти, его уничтожению.

Я дрожал от избытка волнения, говоря это; в моей манере было исступление и что-то, не сомневаюсь, от той надменной свирепости, какою, как говорят, обладали мученики древности. Но для женевского судьи, ум которого был занят совсем иными мыслями, нежели помыслы о самоотречении и героизме, эта возвышенность духа весьма походила на безумие. Он попытался успокоить меня, как нянька успокаивает дитя, и вновь заговорил о моём рассказе как о следствии бреда.

— Человек, — вскричал я, — сколь невежествен ты в своей гордыне мудрости! Довольно; ты не ведаешь, что говоришь.

Я вырвался из дома, разгневанный и потрясённый, и удалился, чтобы обдумать иной образ действия.