Capítulo 19 de 24

Глава 19

На время нашим пристанищем стал Лондон; мы решили провести несколько месяцев в этом удивительном и прославленном городе. Клерваль искал общения с людьми одарёнными и блистательными, каких в ту пору здесь было немало, но для меня это стояло на втором месте; я был поглощён главным образом поисками сведений, необходимых, чтобы исполнить данное обещание, и потому не мешкая воспользовался рекомендательными письмами, которые вёз с собою к наиболее видным естествоиспытателям.

Случись это путешествие в дни моих занятий и счастья, оно доставило бы мне несказанную радость. Но над жизнью моею навис недуг, и я навещал этих людей лишь ради тех сведений, какие они могли мне дать по предмету, столь страшно и глубоко меня занимавшему. Общество тяготило меня; наедине с собою я мог наполнить душу картинами неба и земли; голос Анри успокаивал меня, и так я мог обманом добыть себе краткий покой. Но лица занятые, безучастные, весёлые возвращали в моё сердце отчаяние. Я видел непреодолимую преграду, воздвигнутую между мною и людьми; преграда эта была скреплена кровью Уильяма и Жюстины, и размышления о событиях, связанных с этими именами, наполняли мою душу мукой.

Зато в Клервале я видел образ прежнего себя; он был любознателен и жаждал набраться опыта и знаний. Различие обычаев, которое он подмечал, служило ему неистощимым источником поучения и развлечения. К тому же он преследовал цель, которую давно перед собою поставил. Он замышлял побывать в Индии, полагая, что его знание тамошних наречий и составленное им представление об устройстве тамошнего общества дадут ему средства существенно способствовать успехам европейской колонизации и торговли. Лишь в Британии мог он продвинуть осуществление этого замысла. Он вечно был чем-нибудь занят, и единственной помехой его радостям была моя скорбная и подавленная душа. Я старался как мог скрывать это, чтобы не лишать его удовольствий, естественных для того, кто вступает на новое поприще жизни, не омрачённое ни заботой, ни горькими воспоминаниями. Нередко я отказывался сопровождать его, ссылаясь на другое дело, лишь бы остаться одному. Теперь я начал также собирать материалы, необходимые для моего нового творения, и это было для меня подобно пытке, когда на голову беспрестанно падают одна за другой капли воды. Всякая мысль, отданная этому делу, была крайней мукой, и всякое слово, произнесённое в намёк на него, заставляло дрожать мои губы и трепетать моё сердце.

Проведя несколько месяцев в Лондоне, мы получили письмо от человека из Шотландии, который прежде гостил у нас в Женеве. Он описывал красоты своей родной страны и спрашивал, не довольно ли этих соблазнов, чтобы побудить нас продлить наше путешествие на север до самого Перта, где он проживал. Клерваль горячо желал принять это приглашение, и я, хотя и питал отвращение к обществу, всё же хотел вновь увидеть горы и потоки и все дивные создания, коими Природа украшает избранные ею обиталища.

Мы прибыли в Англию в начале октября, а теперь стоял февраль. Поэтому мы решили двинуться в путь на север по прошествии ещё одного месяца. В этом странствии мы не намеревались следовать большой дорогой на Эдинбург, но собирались посетить Виндзор, Оксфорд, Мэтлок и озёра Камберленда, рассчитывая завершить эту поездку к концу июля. Я упаковал свои химические приборы и собранные материалы, решив довести труд свой до конца в каком-нибудь глухом уголке северного нагорья Шотландии.

Мы покинули Лондон двадцать седьмого марта и провели несколько дней в Виндзоре, бродя по его прекрасному лесу. Для нас, горцев, это было зрелище небывалое; величавые дубы, обилие дичи и стада статных оленей — всё было ново для нас.

Оттуда мы направились в Оксфорд. Когда мы въезжали в этот город, души наши переполнились воспоминаниями о событиях, разыгравшихся здесь более полутора столетий назад. Именно здесь Карл I собирал свои силы. Этот город остался ему верен, когда весь народ отступился от его дела, чтобы примкнуть к знамени Парламента и свободы. Память об этом несчастном короле и его сподвижниках — любезном Фолкленде, дерзком Горинге, его королеве и сыне — сообщала особый интерес всякому уголку города, где они, по преданию, могли обитать. Дух минувших дней нашёл себе здесь пристанище, и нам отрадно было отыскивать его следы. Но даже если бы эти чувства не находили себе воображаемого удовлетворения, самый облик города был бы достаточно прекрасен, чтобы вызвать наше восхищение. Колледжи древни и живописны; улицы едва ли не великолепны; а прелестная Айсис, что течёт рядом с городом среди лугов изысканной зелени, разливается в тихую водную гладь, отражающую величавое собрание башен, шпилей и куполов, утопающих в старых деревьях.

Я наслаждался этим зрелищем, и всё же наслаждение моё было отравлено и памятью о прошлом, и предвидением будущего. Я был создан для мирного счастья. В юные мои дни недовольство никогда не посещало моей души, а если мною когда и овладевала тоска, то вид прекрасного в природе или изучение возвышенного и совершенного в творениях человека всегда могли занять моё сердце и вернуть упругость моему духу. Но я — обугленное дерево; молния вошла в мою душу; и уже тогда я чувствовал, что переживу себя лишь затем, чтобы являть собою то, чем я вскоре перестану быть, — жалкое зрелище разрушенного человека, достойное сострадания у других и невыносимое для меня самого.

Мы провели немало времени в Оксфорде, бродя по его окрестностям и стараясь распознать всякое место, что могло быть причастно к самой воодушевляющей поре английской истории. Наши небольшие странствия ради открытий нередко затягивались из-за всё новых предметов, что представали пред нами. Мы посетили могилу славного Хэмпдена и поле, на котором пал этот патриот. На миг душа моя воспарила из своих унизительных и жалких страхов, чтобы созерцать божественные идеи свободы и самопожертвования, коих эти места были памятниками и напоминанием. На мгновение я осмелился сбросить свои цепи и оглядеться вокруг с духом свободным и возвышенным, но железо въелось в мою плоть, и я вновь опустился, трепещущий и безнадёжный, в своё жалкое «я».

Мы с сожалением покинули Оксфорд и двинулись в Мэтлок, ставший следующим нашим пристанищем. Местность близ этого селения в большей мере напоминала пейзажи Швейцарии; но всё здесь было меньше размером, и зелёным холмам недоставало венца дальних белых Альп, что всегда сопутствуют сосновым горам моей родины. Мы посетили дивную пещеру и небольшие собрания образцов естественной истории, где редкости расставлены точно так же, как в коллекциях Серво и Шамони. Последнее название заставило меня вздрогнуть, когда его произнёс Анри, и я поспешил покинуть Мэтлок, с которым теперь связывалось то ужасное воспоминание.

Из Дерби, продолжая путь на север, мы провели два месяца в Камберленде и Уэстморленде. Теперь я почти мог вообразить себя среди швейцарских гор. Клочья снега, ещё лежавшие на северных склонах, озёра и шум скачущих по камням ручьёв — всё это были знакомые и милые сердцу картины. Здесь мы также свели кое-какие знакомства, которые едва не сумели обманом вернуть мне счастье. Восторг Клерваля был несоизмеримо больше моего; его ум расцветал в обществе одарённых людей, и он находил в собственной натуре большие способности и силы, чем сам мог бы вообразить в себе, пока водился с людьми ниже себя. «Я мог бы прожить здесь всю жизнь, — говорил он мне, — и среди этих гор вряд ли пожалел бы о Швейцарии и Рейне».

Но он убедился, что жизнь путешественника заключает в себе немало страдания посреди своих утех. Чувства его вечно напряжены; и едва он начинает погружаться в покой, как обнаруживает, что вынужден оставить то, на чём он с удовольствием отдыхал, ради чего-то нового, что снова занимает его внимание и что он тоже покидает ради иных новшеств.

Едва мы успели осмотреть разные озёра Камберленда и Уэстморленда и привязаться к некоторым из их обитателей, как приблизился срок нашей встречи с шотландским другом, и мы оставили эти края, чтобы двинуться дальше. Что до меня, я об этом не жалел. Я уже некоторое время пренебрегал своим обещанием и страшился последствий разочарования демона. Он мог остаться в Швейцарии и обрушить свою месть на моих близких. Эта мысль преследовала и терзала меня всякую минуту, у которой я иначе мог бы урвать покой и мир. Я ждал писем с лихорадочным нетерпением; если они запаздывали, я был несчастен и одолеваем тысячей страхов; когда же они приходили и я видел надпись рукою Элизабет или моего отца, я едва осмеливался читать их и узнавать свою судьбу. Порою мне думалось, что изверг следует за мною и может подстегнуть мою нерадивость, убив моего спутника. Когда мною овладевали эти мысли, я ни на миг не покидал Анри, но следовал за ним, как его тень, дабы уберечь его от воображаемой ярости его губителя. Я чувствовал себя так, будто совершил некое великое преступление, сознание которого меня преследовало. Я был невиновен, но воистину навлёк на свою голову ужасное проклятие, столь же смертоносное, как проклятие злодеяния.

Я осматривал Эдинбург с потухшими глазами и духом; а между тем этот город мог бы занять и самое злополучное существо. Клервалю он понравился не так, как Оксфорд, ибо древность последнего города была ему милее. Но красота и стройность нового Эдинбурга, его романтический замок и его окрестности, прелестнейшие в мире, — Трон Артура, источник Святого Бернарда и Пентлендские холмы — вознаградили его за перемену и наполнили радостью и восхищением. Я же с нетерпением ждал завершения своего пути.

Через неделю мы покинули Эдинбург, проехав через Купар, Сент-Эндрюс и вдоль берегов Тэя до Перта, где нас ждал наш друг. Но я был не в том расположении, чтобы смеяться и болтать с чужими людьми или входить в их чувства и замыслы с тем добродушием, какого ждут от гостя; а потому я сказал Клервалю, что желаю совершить путешествие по Шотландии в одиночестве. «Ты, — сказал я, — веселись, и пусть здесь будет наше место встречи. Я могу отсутствовать месяц или два; но не вмешивайся в мои передвижения, заклинаю тебя; оставь меня на короткое время в мире и уединении; а когда я вернусь, надеюсь, сердце моё станет легче и созвучнее твоему нраву».

Анри пытался меня отговорить, но, видя, что я твёрдо стою на своём, перестал возражать. Он умолял меня писать почаще. «Я предпочёл бы быть с тобою, — сказал он, — в твоих одиноких скитаниях, нежели с этими шотландцами, которых я не знаю; спеши же вернуться, дорогой мой друг, чтобы я снова почувствовал себя хоть немного как дома, чего в твоё отсутствие мне не дано».

Расставшись с другом, я решил отыскать какой-нибудь удалённый уголок Шотландии и завершить свой труд в уединении. Я не сомневался, что чудовище следует за мною и объявится передо мною, когда я кончу, дабы получить свою подругу.

С этим намерением я пересёк северное нагорье и остановил выбор на одном из самых дальних Оркнейских островов как на месте моих трудов. Оно было под стать такому делу, ибо представляло собою немногим более чем скалу, о высокие бока которой беспрестанно бились волны. Почва была бесплодна, едва давая пастбище нескольким жалким коровам да овсяное зерно для своих обитателей, коих насчитывалось пятеро, чьи исхудалые и костлявые тела свидетельствовали об их скудной пище. Овощи и хлеб, когда они позволяли себе такую роскошь, и даже пресную воду приходилось доставлять с материка, отстоявшего мили на пять.

На всём острове было лишь три жалких лачуги, и одна из них пустовала, когда я приехал. Её я и нанял. В ней было всего две комнаты, и они являли собою всю убогость самой отчаянной нищеты. Соломенная крыша провалилась, стены не были оштукатурены, а дверь висела на одной петле. Я велел починить лачугу, купил кое-какую мебель и вступил во владение — событие, которое, без сомнения, вызвало бы некоторое удивление, не будь все чувства местных жителей притуплены нуждой и убогой бедностью. При таком же положении дел я жил, не будучи ни разглядываем, ни тревожим, едва удостаиваясь благодарности за жалкие крохи еды и одежды, которые раздавал, — до того страдание притупляет даже самые грубые ощущения человека.

В этом уединении я отдавал утро труду; но по вечерам, когда позволяла погода, я гулял по каменистому морскому берегу, слушая, как волны ревут и разбиваются у моих ног. Это было зрелище однообразное и всё же вечно меняющееся. Я думал о Швейцарии; она была так не похожа на этот пустынный и жуткий край. Её холмы покрыты виноградниками, а домики её густо рассыпаны по долинам. Её светлые озёра отражают голубое и кроткое небо, и когда их тревожит ветер, их волнение не более чем игра резвого младенца в сравнении с рёвом исполинского океана.

Так распределял я свои занятия, когда впервые прибыл сюда, но по мере того как труд мой продвигался, он с каждым днём становился для меня всё ужаснее и тягостнее. Порою я по нескольку дней не мог заставить себя войти в свою лабораторию, а в иное время трудился день и ночь, чтобы завершить свою работу. Это и вправду было мерзкое дело, которым я был занят. Во время первого моего опыта некое восторженное исступление ослепило меня к ужасу моего занятия; ум мой был напряжённо устремлён к завершению труда, и глаза мои были закрыты для ужаса того, что я делал. Но теперь я приступал к этому хладнокровно, и сердце моё часто содрогалось от дела рук моих.

В таком положении, поглощённый самым отвратительным занятием, погружённый в уединение, где ничто не могло ни на миг отвлечь моё внимание от того, чем я был занят, я стал неуравновешен духом; я сделался беспокоен и раздражителен. Каждую минуту я страшился встретить своего преследователя. Порою я сидел, устремив глаза в землю, боясь поднять их, чтобы они не встретили того, кого я так страшился увидеть. Я боялся отходить от вида людей, страшась, что, застав меня одного, он придёт потребовать свою подругу.

Меж тем я продолжал работать, и труд мой уже значительно подвинулся. Я взирал на его завершение с трепетной и жадной надеждой, которую не смел позволить себе даже испытывать вопросом, но которая была смешана со смутными предчувствиями беды, от коих сердце моё изнывало в груди.