Capítulo 7 de 38

ГЛАВА VII

Первая четверть в Ловуде показалась мне вечностью — и отнюдь не золотым веком; она была утомительной борьбою с трудностями привыкания к новым порядкам и непривычным обязанностям. Страх не справиться с этим мучил меня сильнее, нежели телесные тяготы моей участи, хотя и они были нешуточны.

В январе, феврале и первой половине марта глубокие снега, а после их таяния — почти непроходимые дороги не позволяли нам выходить за садовые стены иначе как в церковь; но и в этих пределах нам полагалось проводить час в день на открытом воздухе. Одежда наша была слишком легка, чтобы уберечь нас от жестокой стужи: башмаков у нас не было, снег набивался в туфли и таял там; руки без перчаток немели и покрывались цыпками, как и ноги; хорошо помню то мучительное жжение, что терзало меня каждый вечер, когда ступни воспалялись, и ту пытку, когда поутру приходилось втискивать распухшие, стёртые и одеревеневшие пальцы в туфли. К тому же скудость пищи угнетала нас: при живом аппетите растущих детей нам едва хватало того, чем можно было бы поддержать жизнь в хилом больном. Из этой нехватки питания проистекало злоупотребление, тяжело сказывавшееся на младших воспитанницах: всякий раз, как у изголодавшихся старших девочек являлась возможность, они лаской или угрозой выманивали у маленьких их долю. Не раз делила я между двумя притязательницами драгоценный ломоть тёмного хлеба, выдаваемый к чаю, а уступив третьей половину содержимого своей кружки кофе, глотала остаток, орошая его тайными слезами, которые выжимал из меня неотступный голод.

Воскресенья были унылыми днями в ту зимнюю пору. Нам приходилось шагать две мили до Броклбриджской церкви, где служил наш патрон. Мы выходили озябшими, а к церкви добирались ещё более озябшими; во время утренней службы мы почти цепенели. Возвращаться к обеду было слишком далеко, и между службами нам раздавали порцию холодного мяса и хлеба в той же скудной мере, что и в обычные дни.

По окончании дневной службы мы возвращались открытой и холмистой дорогою, где резкий зимний ветер, дувший с гряды снежных вершин на севере, едва не сдирал кожу с наших лиц.

Помню мисс Темпл, легко и быстро шагавшую вдоль нашей понурой вереницы; её клетчатый плащ, трепетавший на морозном ветру, был плотно запахнут, и она ободряла нас словом и примером не падать духом и идти вперёд, как она говорила, «подобно бравым солдатам». Прочие учительницы, бедняжки, обыкновенно и сами бывали слишком удручены, чтобы браться за дело подбадривания других.

Как мы жаждали света и тепла пылающего огня, когда возвращались! Но, по крайней мере, малышам в этом было отказано: каждый очаг в классной комнате тотчас окружался двойным рядом старших девочек, а позади них младшие дети жались кучками, кутая иззябшие руки в передники.

Небольшое утешение приходило к чаю в виде двойной порции хлеба — целого ломтя вместо половины — с восхитительной добавкою в виде тонкого слоя масла: то было еженедельное лакомство, которого мы все ждали от воскресенья до воскресенья. Обыкновенно мне удавалось приберечь для себя половину этой щедрой трапезы, но с остатком я неизменно вынуждена была расстаться.

Воскресный вечер проходил в повторении наизусть церковного катехизиса и пятой, шестой и седьмой глав от Матфея, а также в слушании длинной проповеди, которую читала мисс Миллер, чьи неудержимые зевки свидетельствовали об её усталости. Частым перерывом этих действ было исполнение роли Евтиха кем-нибудь из полудюжины маленьких девочек, которые, сморённые сном, валились — если не с третьего яруса, то с четвёртой скамьи — и их поднимали полумёртвыми. Средством от этого было вытолкнуть их на середину классной комнаты и заставить стоять там, пока не окончится проповедь. Иногда ноги им отказывали, и они кучкою оседали на пол; тогда их подпирали высокими табуретами старших.

Я ещё не упоминала о посещениях мистера Брокльхерста; и в самом деле, сей джентльмен большую часть первого месяца после моего приезда пребывал в отлучке — быть может, продлевая гостевание у своего друга архидиакона; его отсутствие было для меня облегчением. Незачем говорить, что у меня были свои причины страшиться его появления; но появиться он всё же появился.

Однажды пополудни (я пробыла тогда в Ловуде три недели), когда я сидела с грифельной доскою в руке, ломая голову над задачею на деление в столбик, мой взгляд, рассеянно поднятый к окну, уловил проходившую мимо фигуру: почти безотчётно я узнала этот угловатый силуэт; и когда две минуты спустя вся школа, вместе с учительницами, разом поднялась, мне незачем было смотреть вверх, чтобы понять, чьё появление они так приветствуют. Долгий шаг отмерил классную комнату, и вскоре подле мисс Темпл, тоже поднявшейся, встал тот самый чёрный столп, что так зловеще хмурился на меня с каминного коврика в Гейтсхеде. Теперь я искоса взглянула на это архитектурное сооружение. Да, я не ошиблась: то был мистер Брокльхерст, застёгнутый на все пуговицы в сюртуке и выглядевший ещё длиннее, уже и жёстче, чем прежде.

У меня были свои причины прийти в смятение при этом видении; слишком хорошо помнила я коварные намёки миссис Рид касательно моего нрава и прочего; обещание, данное мистером Брокльхерстом, уведомить мисс Темпл и учительниц о моей порочной натуре. Всё это время я страшилась исполнения этого обещания — я изо дня в день высматривала «грядущего человека», чьи сведения о моей прошлой жизни и речах должны были навеки заклеймить меня как дурного ребёнка; и вот он явился.

Он стоял подле мисс Темпл; он говорил ей тихо, у самого уха: я не сомневалась, что он разоблачает мои злодеяния; и с мучительной тревогой следила за её взглядом, всякий миг ожидая, что тёмный его зрачок обратится ко мне с выражением отвращения и презрения. Я прислушивалась тоже; и так как мне случилось сидеть у самого верхнего края комнаты, я улавливала бо́льшую часть сказанного им; смысл его слов избавил меня от непосредственного опасения.

— Полагаю, мисс Темпл, нитки, что я купил в Лоутоне, подойдут; мне подумалось, что они как раз того сорта, какой нужен для коленкоровых сорочек, и я подобрал к ним под стать иголки. Можете передать мисс Смит, что я забыл сделать пометку насчёт штопальных игл, но ей на будущей неделе пришлют несколько пачек; и пусть она ни под каким видом не выдаёт каждой воспитаннице более одной за раз: имея больше, они делаются небрежны и теряют их. И ещё, сударыня! Я желал бы, чтобы за шерстяными чулками следили получше! — когда я был здесь в прошлый раз, я зашёл на огород и осмотрел бельё, сушившееся на верёвке; там было немало чёрных чулок в весьма плачевном состоянии: по величине дыр в них я убедился, что их не чинили как должно.

Он умолк.

— Ваши указания будут исполнены, сэр, — сказала мисс Темпл.

— И ещё, сударыня, — продолжал он, — прачка говорит мне, что у иных девочек по два чистых воротничка в неделю: это чересчур; правила ограничивают их одним.

— Полагаю, я могу объяснить это обстоятельство, сэр. Агнесу и Катерину Джонстон в прошлый четверг пригласили к чаю знакомые в Лоутоне, и я позволила им по такому случаю надеть чистые воротнички.

Мистер Брокльхерст кивнул.

— Что ж, на сей раз пусть так; но прошу, не допускайте, чтобы подобное случалось слишком часто. И есть ещё нечто, меня удивившее; сводя счёты с экономкою, я обнаружил, что за последние две недели девочкам дважды подавали второй завтрак из хлеба и сыра. Как это так? Я просмотрел устав и не нашёл в нём упоминания о такой трапезе, как второй завтрак. Кто ввёл это новшество? И по чьему дозволению?

— Я должна отвечать за это обстоятельство, сэр, — отозвалась мисс Темпл. — Завтрак был так дурно приготовлен, что воспитанницы никак не могли его есть; и я не осмелилась оставить их голодными до обеда.

— Сударыня, позвольте мне одно мгновение. Вам ведомо, что мой замысел в воспитании этих девочек состоит не в том, чтобы приучать их к роскоши и потворству, а в том, чтобы сделать их выносливыми, терпеливыми, готовыми к самоотречению. Если и случится малая нечаянная досада для аппетита, вроде испорченной трапезы, недожаренного или пережаренного блюда, — сие происшествие не должно быть возмещено заменою утраченного удовольствия чем-либо более изысканным, ибо тем самым мы бы нежили плоть и уклонялись от цели сего заведения; напротив, его надлежит обратить к духовному назиданию воспитанниц, поощряя их являть стойкость в кратковременном лишении. Краткое слово в подобных случаях было бы вовсе не лишним, ибо разумный наставник воспользовался бы поводом сослаться на страдания первых христиан; на муки мучеников; на увещания самого благословенного Господа нашего, призывавшего учеников Своих взять крест свой и следовать за Ним; на предостережения Его, что не хлебом единым будет жив человек, но всяким словом, исходящим из уст Божиих; на божественные утешения Его: «Если алчете или жаждете ради Меня — блаженны вы». О сударыня, влагая хлеб и сыр вместо пригорелой каши в уста этих детей, вы, быть может, и питаете их бренные тела, но мало помышляете о том, как морите голодом их бессмертные души!

Мистер Брокльхерст снова умолк — быть может, побеждённый собственными чувствами. Мисс Темпл, когда он только начал говорить с нею, потупила взор; но теперь она глядела прямо перед собою, и лицо её, от природы бледное, как мрамор, казалось, обретало и холодность, и неподвижность этого камня; в особенности рот, сомкнутый так плотно, словно раскрыть его можно было бы лишь резцом ваятеля, а чело мало-помалу застывало в окаменелой суровости.

Меж тем мистер Брокльхерст, стоя у очага, заложив руки за спину, величественно обозревал всю школу. Внезапно глаз его моргнул, будто наткнувшись на нечто ослепившее или поразившее его зрачок; обернувшись, он произнёс более торопливо, нежели говорил доселе:

— Мисс Темпл, мисс Темпл, что — что это за девочка с завитыми волосами? Рыжие волосы, сударыня, завитые — завитые все сплошь? — И, простерши трость, он указал на ужасающий предмет, причём рука его дрожала.

— Это Джулия Северн, — очень спокойно ответила мисс Темпл.

— Джулия Северн, сударыня! Отчего же у неё, или у кого бы то ни было, завитые волосы? Отчего, вопреки всякому наставлению и правилу сего дома, она столь открыто сообразуется с миром — здесь, в благочестивом, богоугодном заведении, — что носит волосы сплошь в кудрях?

— Волосы Джулии вьются от природы, — отозвалась мисс Темпл ещё спокойнее.

— От природы! Да, но нам не подобает сообразоваться с природою; я желаю, чтобы эти девочки были детьми Благодати: и к чему такое изобилие? Я раз за разом давал понять, что желаю, чтобы волосы убирались гладко, скромно, просто. Мисс Темпл, волосы этой девочки должны быть острижены начисто; завтра я пришлю цирюльника; и я вижу других, у кого этого нароста куда больше положенного — вон та высокая девочка, велите ей повернуться. Велите всему первому ряду встать и обратиться лицом к стене.

Мисс Темпл провела платком по губам, словно желая стереть с них невольную улыбку, что их изогнула; однако она отдала приказ, и, когда первый класс уразумел, чего от него требуют, он повиновался. Слегка откинувшись на своей скамье, я могла видеть те взгляды и гримасы, коими они сопровождали этот манёвр: жаль, что мистер Брокльхерст не мог видеть их тоже; он, быть может, почувствовал бы, что, как бы ни распоряжался он внешностью чаши и блюда, внутренность их куда более недоступна его вмешательству, нежели он полагал.

Минут пять он изучал оборотную сторону этих живых медалей, а затем изрёк приговор. Слова эти прозвучали как погребальный звон:

— Все эти пучки должны быть острижены.

Мисс Темпл, казалось, хотела возразить.

— Сударыня, — продолжал он, — я служу Владыке, чьё царство не от мира сего: моё призвание — умерщвлять в этих девочках вожделения плоти; учить их облекаться в стыдливость и трезвость, а не в плетёные косы и дорогие одежды; и у каждой из юных особ пред нами вьётся прядь волос, заплетённая в косы, какие могла бы соткать сама суетность; сии косы, повторяю, должны быть острижены; подумайте о потраченном времени, о...

Тут мистер Брокльхерст был прерван: в комнату вошли три другие посетительницы, дамы. Им надлежало бы явиться немного раньше, чтобы услышать его поучение об одежде, ибо они были роскошно облачены в бархат, шёлк и меха. Две младшие из этой троицы (миловидные девицы шестнадцати и семнадцати лет) были в серых бобровых шляпках, тогда модных, оттенённых страусовыми перьями, и из-под полей этого изящного убора ниспадало обилие светлых локонов, тщательно завитых; старшая же дама была окутана дорогой бархатной шалью, отделанной горностаем, и носила накладную челку из французских кудрей.

Эти дамы были почтительно встречены мисс Темпл как миссис Брокльхерст и барышни Брокльхерст и препровождены на почётные места в верхнем конце комнаты. Оказалось, они прибыли в карете вместе со своим преподобным родственником и, покуда он вершил дела с экономкою, допрашивал прачку и отчитывал начальницу, учиняли дотошный осмотр верхних комнат. Теперь они принялись обращать разные замечания и укоры к мисс Смит, на попечении которой были бельё и надзор за дортуарами; но мне некогда было прислушиваться к их словам; иные предметы отвлекли и заворожили моё внимание.

До сих пор, ловя каждое слово из беседы мистера Брокльхерста и мисс Темпл, я в то же время не забывала и о мерах предосторожности ради собственной безопасности; мне казалось, я останусь цела, если только сумею избежать чужого взгляда. С этой целью я забралась подальше в глубь скамьи и, притворяясь, будто занята решением задачи, держала грифельную доску так, чтобы за нею укрыть лицо: быть может, мне и удалось бы остаться незамеченной, если бы предательская доска каким-то образом не выскользнула у меня из рук и, упав с назойливым грохотом, не обратила на меня разом все взоры; я поняла, что теперь всё кончено, и, нагибаясь, чтобы подобрать два обломка доски, собрала все свои силы, готовясь к худшему. Оно наступило.

— Небрежная девчонка! — произнёс мистер Брокльхерст и тотчас прибавил: — Как я погляжу, это новая ученица. — И, не дав мне перевести дух: — Не забыть бы, что мне надобно сказать о ней несколько слов. — Затем во весь голос — каким громким показался мне этот голос! — Пусть девочка, разбившая свою доску, выйдет вперёд!

По собственной воле я не смогла бы двинуться с места; я оцепенела; но две рослые девочки, сидевшие по обе стороны от меня, поставили меня на ноги и подтолкнули к грозному судии, а потом мисс Темпл мягко подвела меня к самым его стопам, и я расслышала её шёпот:

— Не бойся, Джейн, я видела, что это вышло нечаянно; тебя не накажут.

Этот добрый шёпот вонзился мне в сердце, точно кинжал.

«Ещё минута — и она будет презирать меня, приняв за лицемерку», — подумала я; и при этой мысли в жилах моих взметнулся порыв ярости против Рид, Брокльхерста и всей их компании. Я не была Элен Бёрнс.

— Принесите вон тот табурет, — сказал мистер Брокльхерст, указывая на очень высокий, с которого только что поднялась одна из старших воспитанниц: его принесли.

— Поставьте на него девочку.

И меня водрузили туда — кто именно, я не знаю: я была не в том состоянии, чтобы замечать частности; я сознавала лишь, что меня вознесли на высоту носа мистера Брокльхерста, что он стоит в каком-нибудь ярде от меня и что подо мною раскинулось и колышется море оранжевого и лилового шёлка и облако серебристого пуха.

Мистер Брокльхерст откашлялся.

— Сударыни, — произнёс он, оборачиваясь к своему семейству, — мисс Темпл, наставницы и дети, все вы видите эту девочку?

Разумеется, видели; я чувствовала, как их взоры, точно зажигательные стёкла, сходятся на моей опалённой коже.

— Вы видите, что она ещё юна; вы замечаете, что она обладает обыкновенным обликом детства; Господь милостиво даровал ей ту самую наружность, какую даровал всем нам; никакое явное уродство не отмечает её как существо особое. Кто бы подумал, что Лукавый уже нашёл в ней слугу и пособницу? Однако таков, скорблю признать, есть истинный случай.

Наступила пауза, во время которой я начала унимать дрожь своих нервов и почувствовала, что Рубикон перейдён; что испытание, коего более не избегнуть, надлежит вынести с твёрдостью.

— Дорогие дети мои, — продолжал чёрный, точно из мрамора высеченный, священнослужитель с чувством, — сие есть печальный, прискорбный случай; ибо на меня возлагается долг предостеречь вас, что эта девочка, которая могла бы быть одним из агнцев Божиих, есть маленькая отступница: не член истинного стада, но, очевидно, чужачка и пришелица. Вы должны остерегаться её; вы должны бежать её примера; если понадобится, избегайте её общества, не берите её в свои игры и не допускайте её к вашим беседам. Наставницы, вы должны следить за нею: не спускайте глаз с её движений, взвешивайте её слова, испытывайте её поступки, наказывайте её плоть, дабы спасти её душу: если только, разумеется, подобное спасение вообще возможно, ибо (язык мой запинается, покуда я это выговариваю) эта девочка, это дитя, уроженка христианской земли, худшая, нежели иной маленький язычник, что возносит молитвы Брахме и склоняет колена перед Джаггернаутом, — эта девочка — лгунья!

Тут последовала пауза минут в десять, в продолжение которой я, к тому времени вполне овладевшая своими чувствами, наблюдала, как все особы женского пола из семейства Брокльхерстов извлекли свои носовые платки и приложили их к очам, меж тем как пожилая дама покачивалась взад и вперёд, а две младшие перешёптывались: «Какой ужас!»

Мистер Брокльхерст возобновил речь.

— Сие узнал я от её благодетельницы; от той благочестивой и милосердной дамы, что взяла её к себе в сиротстве, взрастила как родную дочь и чью доброту, чьё великодушие несчастная девочка отплатила неблагодарностью столь чёрной, столь ужасной, что в конце концов её превосходная покровительница вынуждена была отделить её от собственных детей, страшась, как бы порочный пример не осквернил их чистоту: она прислала её сюда для исцеления, подобно тому как древние иудеи посылали своих недужных к возмущённым водам купальни Вифезда; и я умоляю вас, наставницы, начальница, не дозволяйте водам застаиваться вокруг неё.

С этим возвышенным заключением мистер Брокльхерст застегнул верхнюю пуговицу своего сюртука, пробормотал что-то своему семейству, которое поднялось, поклонилось мисс Темпл, после чего все эти знатные особы величаво выплыли из комнаты. Обернувшись у двери, мой судия изрёк:

— Пусть простоит на этом табурете ещё полчаса, и пусть никто не заговаривает с нею до конца дня.

Так стояла я, вознесённая ввысь; я, говорившая, что не в силах снести стыда стоять на собственных ногах посреди комнаты, была теперь выставлена на всеобщее обозрение на пьедестале позора. Что творилось у меня в душе, никакими словами не описать; но как раз в ту минуту, когда все они поднялись, а дыхание у меня спёрло и горло сдавило, мимо меня прошла одна девочка: проходя, она подняла глаза. Каким странным светом озарились они! Какое необычайное чувство пронзило меня от этого луча! Как оно поддержало меня, это новое чувство! Словно мученик, герой прошёл мимо раба или жертвы и на ходу передал ей свою силу. Я подавила подступавшую истерику, подняла голову и твёрдо встала на табурете. Элен Бёрнс задала мисс Смит какой-то незначительный вопрос о своей работе, была отчитана за пустячность вопроса, вернулась на своё место и, снова проходя мимо, улыбнулась мне. Что за улыбка! Я и теперь помню её и знаю, что она была излиянием тонкого ума, истинной отваги; она озарила её приметные черты, её худое лицо, её ввалившиеся серые глаза, точно отблеск лика ангела. А между тем в ту самую минуту Элен Бёрнс носила на рукаве «знак нерадивости»; всего лишь час назад я слышала, как мисс Скетчерд обрекла её на завтрашний обед из хлеба и воды за то, что она посадила кляксу, переписывая упражнение. Такова несовершенная природа человеческая! Такие вот пятна есть и на диске самой ясной планеты; и глаза, подобные глазам мисс Скетчерд, способны разглядеть лишь эти ничтожные изъяны, но слепы к полному сиянию светила.