Capítulo 25 de 38

ГЛАВА XXV

Месяц, отпущенный на помолвку, истаял; шли последние его часы, и я вела им счёт. Не было никакой возможности отсрочить надвигавшийся день — день свадьбы; и все приготовления к его приходу были завершены. Мне, по крайней мере, больше нечего было делать: мои сундуки, уложенные, запертые, перевязанные бечёвкой, стояли рядком у стены моей комнатки; завтра в этот час они будут уже далеко на дороге в Лондон — и я вместе с ними (если Богу будет угодно) — или, вернее, не я, а некая Джейн Рочестер, особа, которой я покуда не знала. Оставалось только приколотить бирки с адресом: четыре квадратика лежали в ящике комода. Мистер Рочестер сам вывел на каждом надпись: «Миссис Рочестер, отель ——, Лондон»; я никак не могла заставить себя ни приклеить их, ни велеть приклеить. Миссис Рочестер! Её не существовало; она не родится до завтрашнего дня, до какого-то часа после восьми утра; и я решила подождать, покуда не удостоверюсь, что она явилась на свет живой, прежде чем передать ей всё это имущество. Довольно было и того, что в том вон шкафу, напротив моего туалетного столика, платья, которые называли её платьями, уже вытеснили мою чёрную ловудскую робу из грубой шерсти и соломенную шляпку: ведь не мне принадлежал этот свадебный наряд — жемчужно-серое платье, воздушная фата, свисающая с захваченного ею дорожного сундука. Я затворила шкаф, чтобы скрыть странное, призрачное одеяние, в нём таившееся; которое в этот вечерний час — в девять — уж непременно источало самое что ни на есть потустороннее мерцание сквозь сумрак моей комнаты. «Оставлю тебя в одиночестве, белый сон, — сказала я. — Меня лихорадит; я слышу, как воет ветер; выйду из дому и почувствую его».

Не одна только суета приготовлений бросала меня в лихорадку; не одно только предвкушение великой перемены — новой жизни, что должна была начаться назавтра: оба эти обстоятельства, без сомнения, приложили свою руку к тому беспокойному, взбудораженному настроению, что в этот поздний час гнало меня прочь, в темнеющий парк; но третья причина владела моим умом сильнее их обеих.

На сердце у меня лежала странная и тревожная мысль. Случилось нечто, чего я не могла постичь; никто, кроме меня, не знал и не видел этого события: оно произошло минувшей ночью. Мистер Рочестер в ту ночь отсутствовал дома; не вернулся он и теперь: дела призвали его в небольшое поместье о двух или трёх фермах, которым он владел в тридцати милях отсюда, — дела, кои надлежало ему уладить самолично перед задуманным отъездом из Англии. Ныне я ждала его возвращения, жаждая облегчить свою душу и услышать от него разгадку загадки, что меня терзала. Погодите, читатель, пока он не вернётся; и когда я открою ему свою тайну, вы разделите со мною это доверие.

Я направилась в сад, гонимая под его укрытие ветром, который весь день дул сильно и ровно с юга, не принеся, впрочем, ни капли дождя. Вместо того чтобы стихать с приближением ночи, он, казалось, лишь наращивал свой натиск и углублял свой рёв: деревья гнулись все в одну сторону, ни разу не выпрямляясь и едва ли раз в час отбрасывая свои сучья назад — так неотступно клонило их ветвистые вершины к северу; облака неслись от полюса к полюсу, тесной чередой, громада за громадой: ни единого просвета голубого неба не показалось в тот июльский день.

Не без некоего дикого наслаждения бежала я по ветру, вверяя смятение моей души безмерному воздушному потоку, гремевшему в пространстве. Спускаясь по лавровой аллее, я оказалась лицом к лицу с обломками каштана; он стоял чёрный, расколотый: ствол, рассечённый посредине, зиял мертвенно. Расщеплённые половины не оторвались одна от другой, ибо крепкое основание и мощные корни удерживали их внизу нераздельными; хотя единство жизни было разрушено — сок не мог более течь: их огромные сучья по обе стороны омертвели, и зимние бури будущего года непременно повалят одну или обе половины наземь; покуда, однако, можно было сказать, что они составляют одно дерево — руину, но руину цельную.

— Вы правильно сделали, что крепко держитесь друг за друга, — сказала я, словно эти чудовищные обломки были живыми существами и могли меня слышать. — Думаю, как ни искалеченными, обгорелыми и опалёнными вы кажетесь, в вас ещё остаётся толика чувства жизни, что рождается из этой спайки у верных, честных корней: не бывать вам больше в зелёной листве, не видать больше, как птицы вьют гнёзда и распевают идиллии в ваших ветвях; пора радости и любви для вас миновала — но вы не одиноки: у каждого есть товарищ, чтобы разделить его увядание. — Пока я глядела на них ввысь, луна на миг показалась в той части неба, что заполняла собою их трещину; диск её был кроваво-красен и наполовину затянут дымкой; она словно бросила на меня один растерянный, унылый взгляд и тотчас же вновь погребла себя в глубоких заносах туч. Ветер на секунду улёгся вокруг Торнфилда; но далеко-далеко, над лесом и водой, разливался дикий, тоскливый вопль: тяжко было его слушать, и я снова пустилась бежать.

Я бродила там и сям по саду, подбирала яблоки, которыми густо была усыпана трава вокруг корней деревьев; потом занялась тем, что отделяла спелые от неспелых; отнесла их в дом и убрала в кладовую. Затем я пошла в библиотеку удостовериться, затоплен ли камин, ибо, хотя стояло лето, я знала, что в такой хмурый вечер мистеру Рочестеру будет приятно увидеть весёлый очаг по возвращении: да, огонь развели уже некоторое время назад, и он горел славно. Я придвинула его кресло к углу камина, подкатила к нему столик, опустила штору и велела принести свечи, готовые к тому, чтобы их зажгли. Тревожная более прежнего, я, покончив с этими хлопотами, не могла усидеть на месте, ни даже оставаться в доме: маленькие часы в комнате и старые часы в холле разом пробили десять.

— Как поздно уже! — сказала я. — Сбегаю-ка вниз, к воротам: луна показывается временами; дорога видна далеко. Быть может, он сейчас как раз едет, и, выйдя навстречу, я скрашу себе несколько минут ожидания.

Ветер ревел в вершинах могучих деревьев, обступавших ворота; но дорога, насколько я могла её видеть — вправо и влево, — была вся тиха и безлюдна: если не считать теней облаков, что пересекали её порой, когда выглядывала луна, она была лишь длинной бледной полосой, не оживлённой ни единой движущейся точкой.

Ребяческая слеза затуманила мне глаза, пока я вглядывалась вдаль, — слеза разочарования и нетерпения; устыдившись её, я смахнула её прочь. Я медлила; луна затворилась вся целиком в своём чертоге и плотно задёрнула завесу густых облаков: ночь потемнела; с порывами ветра быстро надвинулся дождь.

— Ах, если бы он приехал! Если бы он приехал! — воскликнула я, охваченная мрачным предчувствием. Я ждала его прибытия ещё до чая; теперь же стемнело: что могло его задержать? Не случилось ли с ним беды? Событие минувшей ночи снова всплыло у меня в памяти. Я истолковала его как предвестие несчастья. Я боялась, что надежды мои слишком лучезарны, чтобы сбыться; и я в последнее время вкусила столько блаженства, что мне мерещилось, будто судьба моя миновала свой зенит и теперь неминуемо должна клониться к закату.

«Что ж, я не могу вернуться в дом, — подумала я. — Не могу сидеть у камина, покуда он под открытым небом в такую ненастную погоду: лучше утомить ноги, чем истерзать сердце; пойду вперёд и встречу его».

Я тронулась в путь; шла быстро, но недалеко: не отмерила я и четверти мили, как заслышала топот копыт; всадник мчался во весь опор; рядом бежала собака. Прочь, дурное предчувствие! Это был он: вот он, верхом на Мезруре, а следом Пилот. Он увидел меня, ибо луна открыла в небе голубое поле и плыла в нём водянисто-ярко: он снял шляпу и помахал ею над головой. И я побежала ему навстречу.

— Вот! — воскликнул он, протягивая руку и склоняясь с седла. — Ясное дело, без меня ты обойтись не можешь. Стань мне на носок сапога, дай обе руки: садись!

Я повиновалась: радость сделала меня проворной; я вскочила в седло перед ним. В приветствие мне достался сердечный поцелуй и толика хвастливого торжества, которое я проглотила как могла. Он оборвал своё ликование, чтобы спросить:

— Но что-то стряслось, Джанет, коли ты выходишь мне навстречу в такой час? Что-нибудь неладно?

— Нет, но мне казалось, что ты никогда не приедешь. Я не в силах была ждать тебя в доме, особливо в этот дождь и ветер.

— Дождь и ветер, право слово! Да, ты вымокла, как русалка; закутайся в мой плащ; но, сдаётся мне, тебя лихорадит, Джейн: и щека твоя, и рука пылают жаром. Спрашиваю снова: что-нибудь стряслось?

— Теперь ничего; мне уже ни страшно, ни тоскливо.

— Стало быть, было и то и другое?

— Пожалуй; но обо всём я расскажу тебе после, сэр; и, полагаю, ты только посмеёшься надо мной за мои труды.

— Я от души посмеюсь над тобою, когда минует завтрашний день; до тех пор не смею: моя награда ещё не в моих руках. И это та самая ты, что весь этот месяц была скользкой, как угорь, и колючей, как шиповник? Куда ни притронусь пальцем — всюду укол; а теперь я словно подобрал в объятия заблудшую овечку. Ты забрела прочь из овчарни на поиски своего пастыря, так, что ли, Джейн?

— Я хотела тебя видеть — но не хвастайся. Вот мы и в Торнфилде; теперь дай мне сойти.

Он спустил меня на мостовую. Пока Джон уводил лошадь, а он следовал за мною в холл, он велел мне поспешить и надеть что-нибудь сухое, а потом вернуться к нему в библиотеку; и он остановил меня, когда я направилась к лестнице, вымогая обещание, что я не задержусь: и я не задержалась — через пять минут я вновь была подле него. Я застала его за ужином.

— Садись и составь мне компанию, Джейн: даст Бог, это предпоследняя трапеза, что тебе доведётся вкусить в Торнфилд-холле за долгое время.

Я села подле него, но сказала, что не могу есть.

— Оттого ли, что тебе предстоит дорога, Джейн? Не мысли ли о поездке в Лондон отбивают у тебя аппетит?

— Я нынче ясно не вижу того, что мне предстоит, сэр; и сама едва разбираю, какие мысли у меня в голове. Всё в жизни кажется ненастоящим.

— Кроме меня: я вполне осязаем — прикоснись ко мне.

— Ты, сэр, из всех наиболее призрачен: ты — всего лишь сон.

Он протянул руку, смеясь.

— Разве это сон? — молвил он, поднося её к самым моим глазам. Рука у него была округлая, мускулистая и сильная, как и вся длинная, крепкая длань.

— Да; хоть я и касаюсь её, это сон, — сказала я, отводя её от своего лица. — Сэр, ты кончил ужинать?

— Кончил, Джейн.

Я позвонила и велела унести поднос. Когда мы снова остались одни, я помешала угли в камине, а затем опустилась на низенькую скамеечку у колен своего господина.

— Скоро полночь, — сказала я.

— Да; но помни, Джейн, ты обещала бодрствовать со мною в ночь перед моей свадьбой.

— Обещала; и сдержу слово, хотя бы час-другой: у меня нет ни малейшего желания идти спать.

— Все ли твои приготовления окончены?

— Все, сэр.

— И с моей стороны тоже, — отозвался он, — я всё уладил; и мы покинем Торнфилд завтра, спустя полчаса после нашего возвращения из церкви.

— Очень хорошо, сэр.

— С какой необыкновенной улыбкой ты произнесла это слово — «очень хорошо», Джейн! Какое яркое пятнышко румянца на каждой из твоих щёк! И как странно блестят твои глаза! Здорова ли ты?

— Полагаю, что да.

— Полагаешь! Что случилось? Скажи мне, что ты чувствуешь.

— Не могу, сэр: никакими словами не передать тебе того, что я чувствую. Мне хотелось бы, чтобы этот вот час никогда не кончался: кто знает, какою судьбой чреват грядущий?

— Это ипохондрия, Джейн. Ты слишком возбуждена или переутомлена.

— А ты, сэр, чувствуешь ли себя спокойным и счастливым?

— Спокойным? Нет; но счастливым — до самой глубины сердца.

Я подняла глаза, чтобы прочесть в его лице приметы блаженства: оно было пылким и разгорячённым.

— Доверься мне, Джейн, — сказал он, — облегчи свою душу от всякого гнёта, что её тяготит, поделившись со мною. Чего ты страшишься? Того ли, что я окажусь дурным мужем?

— Эта мысль дальше всего от моих помыслов.

— Не пугает ли тебя новый мир, в который ты вот-вот вступишь? Новая жизнь, в которую ты переходишь?

— Нет.

— Ты озадачиваешь меня, Джейн: твой взор и голос, полные скорбной дерзости, смущают и ранят меня. Мне нужно объяснение.

— Тогда, сэр, слушай. Прошлую ночь тебя не было дома?

— Не было: это я знаю; и ты недавно намекнула на нечто, случившееся в моё отсутствие — вероятно, ничего важного; но, короче говоря, это тебя встревожило. Дай мне это услышать. Быть может, миссис Фэйрфакс что-нибудь сказала? Или ты подслушала болтовню слуг? Твоё чуткое самолюбие было задето?

— Нет, сэр. — Пробило полночь; я подождала, покуда часы не завершили свой серебристый перезвон, а стенные часы — свой хриплый, дрожащий удар, и затем продолжила.

— Вчера весь день я была очень занята и очень счастлива в своей нескончаемой суете; ибо меня, вопреки твоему предположению, вовсе не терзают навязчивые страхи о новой жизни и прочем: я думаю, что нет ничего прекраснее надежды жить с тобою, потому что я люблю тебя. Нет, сэр, не ласкай меня сейчас — дай мне говорить, не прерывая. Вчера я всецело доверилась Провидению и верила, что события складываются во благо тебе и мне: день был погожий, если ты помнишь, — тишина воздуха и неба гнали прочь всякую тревогу о твоей безопасности и удобстве в дороге. После чая я немного прошлась по мостовой, думая о тебе; и в воображении видела тебя так близко подле себя, что почти не ощущала отсутствия твоего живого присутствия. Я думала о жизни, что лежала передо мной, — о твоей жизни, сэр, — существовании более широком и деятельном, нежели моё: настолько более широком, насколько глубины моря, к которым бежит ручей, превосходят мелководье его собственного тесного русла. Я дивилась, отчего моралисты зовут этот мир унылой пустыней: для меня он расцветал, как роза. Едва зашло солнце, воздух похолодел, а небо затянулось тучами: я вошла в дом, Софи позвала меня наверх взглянуть на моё подвенечное платье, которое только что принесли; и под ним в коробке я нашла твой подарок — вуаль, которую ты в княжеской своей расточительности выписал из Лондона, решив, полагаю, коль скоро я не желала драгоценностей, обманом заставить меня принять нечто столь же дорогое. Я улыбнулась, разворачивая её, и придумывала, как буду поддразнивать тебя за твои аристократические вкусы и за старания нарядить свою плебейскую невесту в атрибуты пэрессы. Я думала, как принесу тебе тот квадрат невышитого блонда, что сама приготовила покровом для своей низкородной головы, и спрошу, разве не хорош он для женщины, не способной принести мужу ни состояния, ни красоты, ни связей. Я ясно видела, каким будет твоё лицо; и слышала твои пылкие республиканские ответы, и твоё надменное отрицание всякой необходимости приумножать своё богатство или возвышать своё положение женитьбой на кошельке или на короне.

— Как хорошо ты меня читаешь, колдунья! — вставил мистер Рочестер. — Но что же ты нашла в вуали, помимо вышивки? Уж не яд ли, не кинжал ли, что ты так печальна теперь?

— Нет, нет, сэр; кроме тонкости и роскоши ткани, я не нашла ничего, кроме гордости Фэйрфакса Рочестера; и это меня не испугало, ибо я привыкла к виду сего демона. Но, сэр, когда стемнело, поднялся ветер: вчера вечером он дул не так, как теперь, — не буйно и высоко, — а «с угрюмым, стенящим звуком», куда более жутким. Мне хотелось, чтобы ты был дома. Я вошла в эту комнату, и вид пустого кресла и остывшего очага пронизал меня холодом. Некоторое время после того, как я легла, я не могла уснуть — меня томило тревожное волнение. Всё нараставшая буря, казалось моему слуху, приглушала некий скорбный подголосок; в доме он звучал или снаружи, я поначалу не могла разобрать, но он повторялся, неясный и всё же горестный, при каждом затишье; наконец я догадалась, что это, должно быть, где-то вдалеке воет собака. Я обрадовалась, когда он смолк. Уснув, я и во сне продолжала думать о тёмной, ненастной ночи. Продолжала я и желать быть подле тебя, и испытывала странное, полное сожаления сознание некой преграды, разделявшей нас. Весь первый мой сон я шла по извивам неведомой дороги; полный мрак окружал меня; дождь хлестал меня; я была обременена заботой о малом ребёнке — крохотном создании, слишком юном и слабом, чтобы ходить, которое дрожало в моих озябших руках и жалобно плакало мне на ухо. Мне думалось, сэр, что ты на дороге далеко впереди меня; и я напрягала каждый нерв, чтобы нагнать тебя, и делала усилие за усилием, чтобы выкрикнуть твоё имя и умолить тебя остановиться, — но движения мои были скованы, а голос всё замирал невнятно; ты же, я чувствовала, отдалялся всё дальше и дальше с каждым мгновением.

— И эти сны тяготят твою душу теперь, Джейн, когда я рядом с тобою? Малое нервическое созданье! Забудь призрачное горе и думай лишь о подлинном счастье! Ты говоришь, что любишь меня, Джанет: да — я не забуду этого; и ты не можешь этого отрицать. Те слова не замерли невнятно на твоих устах. Я слышал их, ясные и нежные: мысль, быть может, слишком торжественную, но сладкую, как музыка, — «Я думаю, что нет ничего прекраснее надежды жить с тобою, Эдвард, потому что я люблю тебя». Любишь ли ты меня, Джейн? — повтори.

— Люблю, сэр, — люблю всем сердцем.

— Что ж, — сказал он после нескольких минут молчания, — странно; но эта фраза мучительно проникла мне в грудь. Отчего? Думаю, оттого, что ты произнесла её с такой искренней, благоговейной силой, и оттого, что твой обращённый ко мне взор сейчас — сама возвышенность веры, правды и преданности: это слишком похоже на то, будто рядом со мною некий дух. Взгляни лукаво, Джейн, — ты ведь умеешь это, как никто: скуй одну из своих диких, робких, дразнящих улыбок; скажи, что ненавидишь меня, — поддразни, раздражи; делай что угодно, только не растрогай меня: я предпочту гнев печали.

— Я буду поддразнивать тебя и раздражать сколько твоей душе угодно, когда закончу свой рассказ; но выслушай меня до конца.

— Я думал, Джейн, ты уже всё мне рассказала. Я думал, что нашёл источник твоей меланхолии в сновидении.

Я покачала головой. — Как! Есть ещё что-то? Но я не поверю, чтобы это было чем-то важным. Предупреждаю тебя заранее о своём недоверии. Продолжай.

Беспокойство в его облике, несколько боязливое нетерпение в манерах удивили меня; но я продолжала.

— Мне приснился ещё один сон, сэр: будто Торнфилд-Холл — унылая руина, обиталище летучих мышей и сов. Мне мнилось, что от всего величавого фасада не осталось ничего, кроме похожей на скорлупу стены, очень высокой и очень хрупкой на вид. Лунной ночью я бродила по заросшему травою двору внутри: тут спотыкалась о мраморный очаг, там — об упавший обломок карниза. Закутанная в шаль, я всё несла неведомое дитя: я не смела опустить его нигде, как бы ни устали мои руки, — как бы ни мешала его тяжесть моему продвижению, я должна была держать его. Я услышала вдали на дороге конский галоп; я была уверена, что это ты; и что ты уезжаешь на многие годы в далёкую страну. Я карабкалась на тонкую стену с исступлённой, гибельной поспешностью, жаждая уловить хоть один взгляд тебя с высоты: камни катились из-под моих ног, ветви плюща, за которые я хваталась, обрывались, дитя в ужасе обвивало мою шею и едва не задушило меня; наконец я достигла вершины. Я увидела тебя, как крапинку на белой дороге, уменьшавшуюся с каждым мгновением. Порыв ветра дул так сильно, что я не могла устоять. Я села на узкий выступ; я укачивала испуганное дитя у себя на коленях: ты завернул за угол дороги; я наклонилась вперёд, чтобы бросить последний взгляд; стена рассыпалась; меня качнуло; дитя скатилось с моих колен, я потеряла равновесие, упала — и проснулась.

— Ну вот, Джейн, это всё.

— Всё предисловие, сэр; сам рассказ ещё впереди. Проснувшись, я ослепла от какого-то блеска; я подумала — о, это дневной свет! Но я ошиблась; то был лишь свет свечи. Софи, полагала я, вошла в комнату. На туалетном столике горел свет, а дверь чулана, где перед сном я повесила подвенечное платье и вуаль, стояла отворённой; я услыхала там шелест. Я спросила: «Софи, что ты делаешь?» Никто не ответил; но из чулана вышла некая фигура; она взяла свет, подняла его высоко и оглядела одежды, свисавшие с дорожного сундука. «Софи! Софи!» — вскричала я снова: и она по-прежнему молчала. Я приподнялась в постели, я наклонилась вперёд: сначала удивление, затем растерянность охватили меня; а потом кровь холодом заструилась по моим жилам. Мистер Рочестер, это была не Софи, это была не Лия, это была не миссис Фэйрфакс: это была — нет, я уверена в том, и уверена доныне, — это была даже не та странная женщина, Грейс Пул.

— Это, должно быть, была одна из них, — прервал меня мой хозяин.

— Нет, сэр, я торжественно уверяю тебя в противном. Облик, стоявший предо мной, никогда прежде не попадался мне на глаза в пределах Торнфилд-Холла; рост, очертания были мне незнакомы.

— Опиши её, Джейн.

— То была, сэр, как мне показалось, женщина, высокая и крупная, с густыми тёмными волосами, длинно спадавшими по спине. Не знаю, какое на ней было платье: оно было белое и прямое; но было ли то платье, простыня или саван, сказать не могу.

— Видела ли ты её лицо?

— Не сразу. Но вскоре она сняла с места мою вуаль; она подняла её, долго на неё глядела, а затем набросила себе на голову и повернулась к зеркалу. В то мгновение я вполне отчётливо увидела отражение лица и черт в тёмном продолговатом стекле.

— И каковы же они были?

— Ужасающими и жуткими для меня — о, сэр, я никогда не видала подобного лица! То было обесцвеченное лицо — то было дикое лицо. Как бы я хотела забыть вращение красных глаз и страшную, почерневшую вздутость черт!

— Призраки обыкновенно бледны, Джейн.

— Это, сэр, было багровым: губы вздутые и тёмные; лоб изборождён морщинами; чёрные брови широко вздёрнуты над налитыми кровью глазами. Сказать ли тебе, что оно мне напомнило?

— Можешь.

— Мерзкого германского призрака — вампира.

— А! — что же оно сделало?

— Сэр, оно сняло мою вуаль со своей костлявой головы, разорвало её надвое и, швырнув обе половины на пол, растоптало их.

Оно сняло мою вуаль со своей костлявой головы, разорвало её надвое и, швырнув обе половины на пол, растоптало их.

— А потом?

— Оно отдёрнуло оконную занавесь и выглянуло наружу; быть может, оно увидело приближение зари, ибо, взяв свечу, отступило к двери. У самого моего изголовья фигура остановилась: огненные глаза уставились на меня — она поднесла свечу к самому моему лицу и погасила её у меня перед глазами. Я сознавала, что её мертвенно-багровый лик пылал надо мною, и лишилась чувств: во второй раз в моей жизни — лишь во второй раз — я обеспамятела от ужаса.

— Кто был подле тебя, когда ты очнулась?

— Никого, сэр, кроме ясного дня. Я поднялась, омыла голову и лицо водою, выпила долгий глоток; почувствовала, что, хотя и обессилена, но не больна, и решила, что никому, кроме тебя, не поведаю об этом видении. Теперь же, сэр, скажи мне, кто и что была та женщина?

— Порождение перевозбуждённого ума; это несомненно. Я должен беречь тебя, моё сокровище: нервы, подобные твоим, не созданы для грубого обращения.

— Сэр, поверь мне, мои нервы тут ни при чём; всё было наяву: событие и вправду произошло.

— А прежние твои сны, они тоже были наяву? Разве Торнфилд-Холл — руина? Разве я отлучён от тебя непреодолимыми преградами? Разве я покидаю тебя без единой слезы, без единого поцелуя, без единого слова?

— Пока нет.

— Но собираюсь ли я это сделать? Ведь уже настал день, которому суждено связать нас нерасторжимо; а когда мы будем едины, эти душевные страхи не повторятся: я ручаюсь за это.

— Душевные страхи, сэр! Как бы я хотела верить, что они лишь таковы: теперь я желаю этого больше, чем когда-либо; ибо даже ты не можешь объяснить мне тайну той страшной гостьи.

— И раз я не могу этого сделать, Джейн, значит, всё было ненастоящим.

— Но, сэр, когда я сказала это самой себе, поднявшись нынче утром, и когда я оглядела комнату, дабы почерпнуть мужество и утешение в отрадном виде каждого знакомого предмета при полном свете дня, там — на ковре — я увидела то, что явственно опровергло моё предположение, — вуаль, разорванную сверху донизу надвое!

Я почувствовала, как мистер Рочестер вздрогнул и содрогнулся; он торопливо обнял меня. — Слава Богу! — воскликнул он. — Если что-либо злокозненное и приблизилось к тебе прошлой ночью, то пострадала лишь вуаль. О, подумать только, что могло бы случиться!

Он прерывисто перевёл дыхание и прижал меня к себе так крепко, что я едва могла вздохнуть. После нескольких минут молчания он весело продолжал:

— Ну, Джанет, теперь я всё тебе объясню. Это было наполовину сон, наполовину явь. Женщина, не сомневаюсь, вошла в твою комнату — и той женщиной была, должна была быть, Грейс Пул. Ты сама зовёшь её странным существом: из всего, что тебе известно, у тебя есть на то основание — что она сделала мне? что сделала Мэзону? В состоянии между сном и бодрствованием ты заметила её вход и её действия; но в лихорадке, почти в бреду, ты приписала ей чудовищный облик, отличный от её собственного: длинные растрёпанные волосы, вздутое чёрное лицо, преувеличенный рост — всё это порождения воображения, плоды кошмара: злобное разрывание вуали было наяву — и это на неё похоже. Вижу, ты спросишь, зачем я держу такую женщину в своём доме: когда мы проживём в браке год и один день, я скажу тебе; но не теперь. Довольна ли ты, Джейн? Принимаешь ли ты моё разрешение этой загадки?

Я поразмыслила, и, по правде, оно показалось мне единственно возможным: довольна я не была, но, чтобы угодить ему, постаралась изобразить довольство; облегчение же я, несомненно, ощутила; и потому ответила ему удовлетворённой улыбкой. И теперь, поскольку было уже далеко за час ночи, я собралась его покинуть.

— Разве Софи не спит вместе с Адель в детской? — спросил он, когда я зажгла свечу.

— Спит, сэр.

— И в маленькой кроватке Адель довольно места для тебя. Ты должна разделить её с нею нынче ночью, Джейн: неудивительно, что случай, о котором ты поведала, взволновал твои нервы, и я предпочёл бы, чтобы ты не спала одна: обещай мне пойти в детскую.

— Я с большой радостью это сделаю, сэр.

— И надёжно запри дверь изнутри. Разбуди Софи, когда поднимешься наверх, под предлогом просьбы вовремя поднять тебя завтра; ибо ты должна быть одета и закончить завтрак до восьми. А теперь — прочь мрачные думы: гони прочь унылую заботу, Джанет. Разве ты не слышишь, до каких нежных шёпотов утих ветер? И дождь уже не хлещет по оконным стёклам: взгляни-ка сюда, — он приподнял занавесь, — какая чудесная ночь!

Так оно и было. Полнеба было чисто и незапятнанно: облака, гонимые теперь ветром, переменившимся на западный, вереницей уходили к востоку длинными посеребрёнными колоннами. Луна светила безмятежно.

— Ну, — сказал мистер Рочестер, пытливо вглядываясь мне в глаза, — как теперь чувствует себя моя Джанет?

— Ночь безмятежна, сэр; и я тоже.

— И тебе не приснится нынче ни разлуки, ни горя; но лишь счастливая любовь и блаженный союз.

Это предсказание сбылось лишь наполовину: горе мне и вправду не приснилось, но столь же мало приснилась мне и радость, ибо я вовсе не спала. Держа на руках маленькую Адель, я смотрела на сон детства — такой безмятежный, такой бесстрастный, такой невинный — и ждала наступления дня; вся жизнь моя бодрствовала и трепетала во мне; и едва взошло солнце, поднялась и я. Помню, как Адель прильнула ко мне, когда я уходила; помню, как поцеловала её, разжимая её ручки на моей шее; и я плакала над нею в странном волнении и покинула её, боясь, как бы мои рыдания не нарушили её ещё крепкого сна. Она казалась образом моей прошлой жизни; а он, для встречи с которым я теперь готовилась, — грозным, но обожаемым воплощением моего неведомого грядущего дня.