Capítulo 96 de 99

Глава 49.

Перо и угроза иногда значат больше, чем шпага и преданность (Продолжение)

 Анна Австрийская пробежала глазами договор, поданный ей д'Артаньяном.

 -- Здесь я вижу одни только общие условия: требования де Конти, Бофора, герцога Бульонского, д'Эльбефа и коадъютора. Где же ваши?

 -- Ваше величество, мы знаем себе цену, но не преувеличиваем своего значения. Мы решили, что наши имена не могут стоять рядом с столь высокими именами.

 -- Но вы, я полагаю, не отказались от мысли высказать мне на словах ваши желания?

 -- Я считаю вас, ваше величество, за великую и могущественную королеву, которая сочтет недостойным себя не вознаградить по заслугам тех, кто возвратит в Сен-Жермен его преосвященство.

 -- Конечно, -- сказала королева. -- Говорите же.

 -- Тот, кто устроил это дело (простите, ваше величество, что я начинаю с себя, но мне приходится выступить вперед, если не по собственному почину, то по общей воле всех других), чтобы награда была на уровне королевских щедрот, должен быть, думается мне, назначен командиром какой-либо гвардейской части -- например, капитаном мушкетеров.

 -- Вы просите у меня место Тревиля!

 -- Эта должность вакантна; вот уже год, как Тревиль освободил ее, и она до сих пор никем не замещена.

 -- Но это одна из первых военных должностей при королевском дворе!

 -- Тревиль был простым гасконским кадетом, как и я, ваше величество, и все же занимал эту должность в течение двадцати лет.

 -- У вас на все есть ответ, -- сказала Анна Австрийская.

 И, взяв со стола бланк патента, она заполнила его и подписала.

 -- Это, конечно, прекрасная и щедрая награда, ваше величество, -- сказал д'Артаньян, взяв его с поклоном. -- Но все непрочно в этом мире, и человек, впавший в немилость у вашего величества, может завтра же потерять эту должность.

 -- Чего же вы хотите еще? -- спросила королева, краснея от того, что ее так хорошо разгадал этот человек, такой же проницательный, как и она сама.

 -- Сто тысяч ливров, которые должны быть выплачены этому бедному капитану в тот день, когда его служба станет неугодна вашему величеству.

 Анна колебалась.

 -- А ведь парижане обещали, по постановлению парламента, шестьсот тысяч ливров тому, кто выдаст им кардинала живого или мертвого, -- заметил д'Артаньян, -- живого -- чтобы повесить его, мертвого -- чтобы протащить его труп по улицам.

 -- Вы скромны, -- сказала на это Анна Австрийская, -- вы просите у королевы только шестую часть того, что вам предлагает парламент.

 И она подписала обязательство на сто тысяч ливров.

 -- Дальше? -- сказала она.

 -- Ваше величество, мой друг дю Валлон богат, и поэтому деньги ему не нужны. Но мне помнится, что между ним и господином Мазарини была речь о пожаловании ему баронского титула. Припоминаю даже, что это было ему обещано.

 -- Человек без рода, без племени! -- сказала Анна Австрийская. -- Над ним будут смеяться.

 -- Пусть смеются, -- сказал д'Артаньян. -- Но я уверен, что тот, кто над ним раз посмеется, второй раз уже не улыбнется.

 -- Дадим ему баронство, -- сказала Анна Австрийская.

 И она подписала.

 -- Теперь остается еще шевалье, или аббат д'Эрбле, как вашему величеству больше нравится.

 -- Он хочет быть епископом?

 -- Нет, ваше величество, его удовлетворить легче.

 -- Чего же он хочет?

 -- Чтобы король соблаговолил быть крестным отцом сына госпожи де Лонгвиль.

 Королева улыбнулась.

 -- Герцог де Лонгвиль -- королевской крови, ваше величество, -- сказал д'Артаньян.

 -- Да, -- сказала королева. -- Но его сын?

 -- Его сын... наверное, тоже, раз в жилах мужа его матери течет королевская кровь.

 -- И ваш друг не просит ничего больше для госпожа де Лонгвиль?

 -- Нет, ваше величество, так как он надеется, что его величество, будучи крестным отцом этого ребенка, подарит матери не менее пятисот тысяч ливров, предоставив, конечно, при этом его отцу управление Нормандией.

 -- Что касается управления Нормандией, то на это я могу согласиться; но вот относительно пятисот тысяч ливров не знаю, -- ведь кардинал беспрестанно повторяет мне, что наша казна совсем истощилась.

 -- С разрешения вашего величества мы вместе поищем денег и найдем их.

 -- Дальше?

 -- Дальше, ваше величество?

 -- Да.

 -- Это все.

 -- Разве у вас нет четвертого товарища?

 -- Есть, ваше величество: граф де Ла Фер.

 -- Чего же он требует?

 -- Он ничего не требует.

 -- Ничего?

 -- Ничего.

 -- Неужели есть на свете человек, который, имея возможность требовать, ничего не требует?

 -- Я говорю о графе де Ла Фер, ваше величество. Граф де Ла Фер -- не человек.

 -- Кто же он?

 -- Граф де Ла Фер -- полубог.

 -- Нет ли у него сына, молодого родственника, племянника? Мне помнится, Коменж говорил мне о храбром юноше, который вместе с Шатильоном привез знамена, взятые при Лансе.

 -- Вы правы, ваше величество, у него есть воспитанник, которого зовут виконт де Бражелон.

 -- Если дать этому молодому человеку полк, что скажет на это его опекун?

 -- Он, может быть, согласится.

 -- Только может быть?

 -- Да, если ваше величество попросит его.

 -- Это действительно странный человек! Ну что же, мы подумаем об этом и, может быть, попросим его. Довольны вы теперь?

 -- Да, ваше величество. Но вы еще не подписали...

 -- Что?

 -- Самое главное: договор.

 -- К чему? Я подпишу его завтра.

 -- Я позволю себе доложить вашему величеству, что если ваше величество не подпишет этого договора сегодня, то после у нас, возможно, не найдется для этого времени. Умоляю ваше величество написать под этой бумагой, написанной целиком, как вы видите, рукой Мазарини: "Я согласна утвердить договор, предложенный парижанами".

 Анна была захвачена врасплох. Отступить было некуда: она подписала договор.

 Но здесь оскорбленная гордость королевы бурно прорвалась наружу: она залилась слезами.

 Д'Артаньян вздрогнул, увидав эти слезы. С того времени королевы стали плакать, как обыкновенные женщины.

 Гасконец покачал головой. Слезы королевы, казалось, жгли ему сердце.

 -- Ваше величество, -- сказал он, становясь на колени, -- взгляните на несчастного, который у ваших ног; он умоляет вас верить, что одного знака вашей руки достаточно, чтобы сделать для него возможным все. Он верит в себя, верит в своих друзей; он хочет также верить и в свою королеву, и в доказательство того, что он ничего не боится и не хочет пользоваться случаем, он готов возвратить Мазарини вашему величеству без всяких условий. Возьмите назад, ваше величество, бумаги с вашей подписью; если вы сочтете своим долгом отдать их мне, мы это сделаем. Но с этой минуты они ни к чему вас не обязывают.

 И д'Артаньян, не вставая с колен, со взглядом, сверкающим гордой смелостью, протянул Анне Австрийской все бумаги, которые добыл у нее с таким трудом.

 Бывают минуты (так как на свете не все плохое, а есть и хорошее), когда в самых черствых и холодных сердцах пробуждается, орошенное слезами только что пережитого глубокого волнения, благородное великодушие, которою уже не могут заглушить расчет и оскорбленная: гордость, если его с самого начала не одолеет другое враждебное чувство. Анна переживала подобную минуту. Д'Артаньян, уступив собственному волнению, совпадавшему с тем, что происходило в душе королевы, совершил, сам того не сознавая, искуснейший дипломатический ход. И он тотчас же был вознагражден за свою ловкость и за свое бескорыстие -- смотря по тому, что читателю угодно больше в нем оценить: ум или доброту сердца.

 -- Вы правы, -- сказала Анна, -- я вас не знала. Вот бумаги, подписанные мною, я даю их вам добровольно. Ступайте и привезите ко мне скорее кардинала.

 -- Ваше величество, -- сказал д'Артаньян, -- двадцать лет тому назад (у меня хорошая память) за такой же портьерой в ратуше я имел честь поцеловать одну из этих прекрасных рук.

 -- Вот другая, -- сказала королева, -- и чтобы левая была не менее щедра, чем правая (с этими словами она сняла с пальца кольцо с бриллиантом), возьмите это кольцо и носите его на память обо мне.

 -- Ваше величество, -- проговорил д'Артаньян, поднимаясь с колен, -- у меня теперь только одно желание: чтобы первое ваше требование ко мне было требование пожертвовать жизнью.

 И той легкой походкой, которая лишь ему была свойственна, д'Артаньян вышел из кабинета королевы.

 "Я не понимала этих людей, -- сказала про себя Анна Австрийская, провожая взором д'Артаньяна, -- а теперь уже слишком поздно воспользоваться их услугами: через год король будет совершеннолетний".

 Пятнадцать часов спустя д'Артаньян и Портос привезли Мазарини к королеве и получили: один -- свой патент на чин капитана мушкетеров, другой свой диплом барона.

 -- Довольны ли вы? -- спросила Анна Австрийская.

 Д'Артаньян поклонился, но Портос нерешительно вертел в руках свой диплом, поглядывая на Мазарини.

 -- Что еще? -- спросил министр.

 -- Монсеньер, недостает еще ордена...

 -- Но, -- сказал Мазарини, -- вы же знаете, что для получения ордена нужны особые заслуги.

 -- О, -- сказал Портос, -- я не для себя, монсеньер, просил голубую ленту.

 -- А для кого же? -- спросил Мазарини.

 -- Для моего друга, графа де Ла Фер.

 -- О, это другое дело, -- сказала королева. -- Он достаточно отличился.

 -- Так он получит его?

 -- Он его уже получил.

 В тот же день был подписал договор с парижанами; рассказывали, что кардинал безвыходно просидел у себя три дня, чтобы хорошенько его обсудить.

 Вот что получил каждый:

 Копти получил Данвилье и, доказав на деле свои военные способности, добился возможности остаться военным и не становиться кардиналом. Кроме того, пущен был слух о его женитьбе на одной из племянниц Мазарини; слух этот был благосклонно принят принцем, которому было все равно, на ком жениться, лишь бы жениться.

 Герцог Бофор вернулся ко двору, получив при этом все возмещения за нанесенные ему обиды и все почести, подобающие его рангу. Конечно, дали полное прощение всем, кто помогал его бегству. Кроме того, он получил чин адмирала, по наследству от своего отца, герцога Вандомского, и денежное вознаграждение за свои дома и замки, разрушенные по приказу Бретонского парламента.

 Герцог Бульонский получил имения, равные по ценности его Седанскому княжеству, возмещение доходов за восемь лет и титул принца для себя и своего рода.

 Герцогу де Лонгвилю было предложено губернаторство Пон-де-л'Арша, пятьсот тысяч ливров -- его жене, а также было обещано, что его сына крестить будут юный король и молодая Генриетта Английская.

 Арамис выговорил при этом, что на церемонии будет служить Базен, а конфеты поставит Планше.

 Герцог д'Эльбеф добился выплаты сумм, которые должны были его жене, ста тысяч ливров для старшего сына и по двадцати пяти тысяч каждому из остальных.

 Один только коадъютор не получил ничего; ему, правда, было обещано похлопотать перед папой о предоставлении ему кардинальской шляпы, но он знал цену обещаниям королевы и Мазарини. В противоположность г-ну де Конти, он, не имея возможности стать кардиналом, принужден был оставаться военным.

 Поэтому, в то время как весь Париж ликовал по поводу возвращения короля, которое было назначено на послезавтра, один Гонди среди общего веселья был в таком дурном расположении духа, что послал за двумя людьми, которых он призывал обыкновенно, когда на него нападала мрачность. Это были: граф де Рошфор и нищий с паперти св. Евстафия.

 Они явились к нему со своею обычной точностью, и коадъютор провел с ними часть ночи,