Capítulo 34 de 99

Глава 34.

Монах

 Двое мужчин лежали на земле. Один, пронзенный тремя пулями, лежал лицом вниз и плавал в собственной крови. Он был мертв. Другого слуги прислонили к дереву, он горячо молился, подняв глаза к небу. Пуля пробила ему верхнюю часть бедра.

 Молодые люди подошли сначала к мертвому и переглянулись с удивлением.

 -- Это священник, -- сказал Бражелон. -- На голове у него тонзура. О, негодяи! Поднять руку на священнослужителя!

 -- Пожалуйте сюда, сударь, -- сказал Юрбен, старый солдат, участник всех походов кардинала-герцога. -- Тому уже ничем не поможешь, а вот этого еще, пожалуй, можно спасти.

 Раненый печально улыбнулся.

 -- Меня спасти? Нет, -- сказал он. -- Но помочь мне умереть -- да.

 -- Вы священник? -- спросил Рауль.

 -- Нет.

 -- Мне показалось, что ваш несчастный товарищ принадлежал к церкви, поэтому я вас об этом спросил, -- сказал Рауль.

 -- Это бетюнский священник. Он хотел отвезти в надежное место священные сосуды и казну своей церкви; принц оставил наш город, и, может быть, завтра его займут испанцы. Так как все знали, что неприятельские шайки рыщут в окрестностях и план, задуманный священником, опасен, то никто не отважился сопровождать его. Тогда я предложил свои услуги.

 -- Эти негодяи напали на вас! Они стреляли в священника!

 -- Господа, -- сказал раненый, оглядываясь, -- я сильно страдаю, но мне все же хотелось бы, чтобы меня перенесли в какой-нибудь дом.

 -- Где бы вам могли помочь? -- спросил де Гиш.

 -- Нет, где бы я мог исповедаться.

 -- Но, может быть, -- сказал Рауль, -- вы вовсе не так опасно ранены, как думаете?

 -- Сударь, -- отвечал раненый, -- поверьте мне, нельзя терять ни минуты. Пуля пробила шейку бедренной кости в проникла в живот.

 -- Вы лекарь? -- спросил де Гиш.

 -- Нет, -- сказал умирающий, -- но я немного понимаю в ранениях и знаю, что моя рана смертельна. Постарайтесь же перенести меня куда-нибудь, где бы я мог найти священника, или возьмите на себя труд привести его сюда, и бог вознаградит вас. Нужно спасти мою душу, -- тело уже погибло.

 -- Умереть за исполнением доброго дела! Это невозможно, бог вам поможет.

 -- Господа, -- сказал раненый, собирая все свои силы и стараясь встать, -- ради бога, не будем терять время в пустых разговорах. Помогите мне добраться до ближайшей деревни или поклянитесь вашим вечным спасением, что вы пришлете сюда первого монаха, первого священника, которого вы встретите. Но, -- прибавил он с отчаянием, -- едва ли кто отважится прийти: ведь все знают, что испанцы бродят в окрестностях, и я умру без покаяния. О господи, господи! -- воскликнул раненый с таким ужасом в голосе, что молодые люди вздрогнули. -- Ты не допустишь этого! Это было бы слишком ужасно.

 -- Успокойтесь, -- сказал Гиш -- клянусь вам, вы получите утешение, которого просите. Скажите нам только, есть ли здесь поблизости какое-нибудь жилье, где мы могли бы попросить помощи, или деревня, куда можно послать за священником?

 -- Благодарю вас, да вознаградит вас господь. В полумиле отсюда, по этой же дороге, есть трактир, а через милю примерно дальше -- деревня Грене. Поезжайте к тамошнему священнику. Если не застанете его дома, обратитесь в августинский монастырь, последний дом сверни направо, и приведи ко мне монаха. Монаха или священника, все равно, лишь бы он имел от святой церкви право отпускать грехи in articulo mortis [в смертный час — лат.].

 -- Господин д'Арменж, -- сказал де Гиш, -- останьтесь при раненом и наблюдайте, чтобы его перенесли как можно осторожнее. Прикажите сделать носилки из веток и положите на них все наши плащи. Двое слуг понесут его, а третий для смены пусть идет рядом. Мы поедем виконт и я, за священником.

 -- Поезжайте, граф, -- ответил воспитатель. -- Но, ради всего святого, не подвергайте себя опасности.

 -- Не беспокойтесь. К тому же на сегодня мы уже спасены. Вы знаете правило: non bis in idem [не дважды об одном и том же — лат.].

 -- Мужайтесь, -- сказал Рауль раненому, -- мы исполним вашу просьбу.

 -- Да благословит вас бог, -- ответил умирающий с выражением величайшей благодарности.

 Молодые люди помчались в указанном направлении, а воспитатель графа де Гиша занялся устройством носилок.

 Минут через десять граф и Рауль завидели гостиницу.

 Не сходя с лошади, Рауль вызвал хозяина, предупредил его, что к нему сейчас принесут раненого, и велел ему приготовить все нужное для перевязки: кровать, бинты, корпию. Кроме того, Рауль попросил хозяина, если тот знает поблизости лекаря или хирурга, послать за ним и пообещал вознаградить посыльного. Хозяин, видя двух богато одетых юношей, пообещал все, о чем его просили, в молодые люди, убедившись, что приготовления к приему раненого начались, поскакали дальше в Грене.

 Они проехали больше мили и завидели уже крыши домов, крытые красной черепицей, ярко выделявшиеся среди окружающей зелени, как вдруг показался едущий им навстречу верхом на муле бедный монах, которого, судя по его широкополой шляпе и серой шерстяной рясе, они приняли за августинца.

 На этот раз случай посылал именно то, чего они искали. Они подъехали к монаху.

 Это был человек лет двадцати двух или трех, которого аскетическая жизнь делала на вид гораздо старше. Он был бледен, но это была не та матовая бледность, которая красит лицо, а какая-то болезненная желтизна.

 Его короткие волосы, чуть видневшиеся из-под шляпы, были светло-русые; бледно-голубые глаза казались совсем тусклыми.

 -- Позвольте вас спросить, -- с обычной вежливостью обратился к нему Рауль, -- вы священник?

 -- А вы зачем спрашиваете? -- безразлично, почти грубо ответил монах.

 -- Чтобы знать, -- надменно ответил де Гиш.

 Незнакомец ударил мула пятками и продолжал свой путь.

 Де Гиш одним скачком очутился впереди него и преградил ему дорогу.

 -- Отвечайте, -- сказал он. -- Вас спросили вежливо, а каждый вопрос требует ответа.

 -- Я полагаю, что имею право говорить или не говорить, кто я такой, первому встречному, которому вздумается меня спрашивать.

 Де Гиш с великим трудом подавил в себе яростное желание пересчитать кости монаху.

 -- Прежде всего, -- сказал он, -- мы не первые встречные: мой друг -- виконт де Бражелон, а я -- граф до Гиш. Затем мы спрашиваем вас об этом вовсе не из прихоти: раненый, умирающий человек нуждается в помощи церкви. Если вы священник, я приглашаю вас из человеколюбия последовать за нами, чтобы помочь этому человеку. Если же вы не священник -- тогда другое дело; предупреждаю вас из учтивости, которая, видимо, вам вовсе незнакома, что я готов проучить вас за дерзость.

 Монах смертельно побледнел и улыбнулся так странно, что у Рауля, не спускавшего с него глаз, сердце сжалось от этой улыбки, как от оскорбления.

 -- Это какой-нибудь испанский или фламандский шпион, -- сказал он, хватаясь за пистолет.

 Быстрый, как молния, угрожающий взгляд был ответом Раулю.

 -- Так что же, -- продолжал де Гиш, -- вы будете отвечать?

 -- Я священник, -- сказал человек.

 И лицо его стало опять бесстрастным.

 -- В таком случае, отец, -- сказал Рауль, вкладывая пистолет обратно в кобуру и принуждая себя говорить почтительно, -- раз вы священник, то вам, как сказал уже мой друг, представляется случай исполнить свой долг. Сейчас должны принести встреченного нами раненого, которого мы поместим в ближайшей гостинице. Он просит священника. Наши слуги сопровождают его.

 -- Я поеду туда, -- сказал монах.

 И он ударил мула пятками.

 -- А если вы не поедете, -- сказал де Гиш, -- то, поверьте, наши лошади в силах догнать вашего мула. А мы можем велеть схватить вас всюду, где бы вы ни были. И тогда, клянусь вам, расправа будет коротка: нетрудно найти дерево и крепкую веревку.

 Глаза монаха снова сверкнули, но и только. Он повторил опять: "Я поеду туда", и двинулся по дороге.

 -- Поедем за ним, -- сказал де Гиш, -- это будет вернее.

 -- Я и сам хотел вам это предложить, -- ответил Рауль.

 И молодые люди направились вслед за монахом, стараясь держаться за ним на расстоянии пистолетного выстрела. Минут через пять монах оглянулся, как бы желая убедиться, следят ли за ним.

 -- Видите, -- сказал Рауль, -- как мы хорошо сделали, что поехали за ним.

 -- Ужасное лицо у этого монаха! -- сказал де Гиш.

 -- Ужасное! -- повторил Рауль. -- В особенности его выражение; эти желтые волосы, тусклые глаза, эти губы, проваливающиеся при каждом слове, которое он произносит...

 -- Да, -- сказал де Гиш, которого менее, чем Рауля, поразили эти подробности, потому что он разговаривал, в то время как Рауль занимался наблюдением. -- Да, странное лицо. Но, знаете, все эти монахи подвергают себя таким уродующим человека мучениям! От постов они бледнеют, бичевание делает их лицемерными, а глаза их тускнеют от слез: они оплакивают житейские блага, которых лишились и которыми мы наслаждаемся.

 -- Как бы то ни было, -- сказал Рауль, -- бедняга получит своего священника. Но, судя по лицу, у кающегося, право, совесть чище, чем у духовника. Я, признаться, привык к священникам совсем другого вида.

 -- Видите ли, -- сказал де Гиш, -- он из странствующих монахов, что просят милостыню на большой дороге, пока им не свалится приход с неба. По большей части это иностранцы -- шотландцы, ирландцы, датчане. Мне иногда показывали таких.

 -- Столь же безобразных?

 -- Нет, но все же достаточно отвратительных.

 -- Какое несчастье для бедного раненого умирать на руках у подобного монаха!

 -- Положим, разрешение-то грехов идет не от того, кто его дает, а от бога, -- сказал Гиш. -- Но, признаюсь, я предпочел бы умереть без покаяния, чем иметь дело с таким духовником. Вы согласны со мной, не правда ли, виконт? Я видел, вы поглаживали ручку вашего пистолета, словно вам хотелось размозжить ему голову.

 -- Да, граф, странная вещь, которая вас удивит: при виде этого человека я почувствовал неописуемый ужас. Вам приходилось когда-нибудь повстречать змею?

 -- Никогда, -- сказал де Гиш.

 -- Со мной это часто случалось в наших лесах возле Блуа. Помнится, когда я в первый раз увидел змею и она, извиваясь, посмотрела на меня своими тусклыми глазками, покачивая головой и высовывая язык, я побледнел и замер на месте, словно зачарованный, пока граф де Ла Фер...

 -- Ваш отец? -- спросил де Гиш.

 -- Нет, мой опекун, -- ответил Рауль, краснея.

 -- Ну, ну?

 -- ...Пока граф де Ла Фер не сказал мне: "Ну что же, Бражелон, скорей за шпагу!" Тогда я подбежал к гадине и рассек ее пополам в тот момент, когда она, шипя, поднялась на хвосте, чтобы броситься на меня. Уверяю вас, такое же чувство я испытал при виде этого человека, когда он сказал: "А вы зачем спрашиваете?" -- и посмотрел на меня.

 -- И вы сожалеете, что не рассекли его пополам, как ту змею?

 -- Ну да, почти что, -- сказал Рауль.

 Они были уже недалеко от гостиницы, когда увидали на дороге приближающуюся с другой стороны процессию во главе с д'Арменжем. Два человека несли умирающего, третий вел лошадей.

 Молодые люди прибавили ходу.

 -- Вот раненый, -- сказал де Гиш, проезжая мимо августинца. -- Будьте так добры, поторопитесь немного, сеньор монах!

 Рауль постарался проехать по дороге как можно дальше от монаха, отворачиваясь от него с омерзением.

 Теперь молодые люди ехали не позади августинца, а впереди него. Они поспешили к раненому и сообщили ему радостное известие. Умирающий приподнялся, чтобы посмотреть в указанном направлении, увидел монаха, который приближался, подгоняя мула, и с лицом, просветленным радостью, опять опустился на носилки.

 -- Теперь, -- сказали молодые люди, -- мы сделали для вас все, что могли, и так как мы спешим в армию принца, то будем продолжать наш путь. Вы извините нас, не правда ли? Говорят, что готовится сражение, и мы не хотели бы явиться на следующий день после него.

 -- Поезжайте, молодые сеньоры, -- сказал раненый, -- и будьте благословенны за вашу заботу. Вы поистине сделали для меня все, что было в ваших силах. Я могу только сказать вам еще раз: да хранит бог вас и всех близких вашему сердцу.

 -- Мы поедем вперед, -- сказал де Гиш своему воспитателю, -- а вы догоните нас по дороге в Камбрен.

 Трактирщик ждал у дверей. Он все приготовил -- постель, бинты, корпию -- и послал конюха за лекарем в ближайший город Ланс.

 -- Хорошо, -- сказал трактирщик, -- все будет сделано, как вы приказали. Но сами-то вы разве не остановитесь, чтобы перевязать вашу рану? -- прибавил он, обращаясь к Бражелону.

 -- О, моя рана пустячная, -- отвечал виконт. -- Успею заняться ею на следующей остановке. Прошу вас об одном: если проедет верховой и спросит вас о молодом человеке на рыжей лошади, в сопровождении лакея, -- скажите ему, что вы меня видели, что я поехал дальше и рассчитываю обедать в Мазенгарбе, а ночевать в Камбрене. Этот верховой -- мой слуга.

 -- Не лучше ли будет для большей верности спросить его имя и назвать ему ваше? -- сказал хозяин.

 -- Лишняя предосторожность не повредит, -- ответил Рауль. -- Меня зовут виконт де Бражелон, а его -- Гриме.

 В это время с одной стороны принесли раненого, а с другой подъехал монах. Молодые люди посторонились, чтобы пропустить носилки. Монах между тем слез с мула и велел отвести его в конюшню, не расседлывая.

 -- Сеньор монах, -- сказал де Гиш, -- хорошенько исповедуйте этого человека и не беспокойтесь о расходах, за вас и за вашего мула заплачено.

 -- Благодарю вас, сударь, -- ответил монах с той же улыбкой, от которой Бражелон содрогнулся.

 -- Едемте, граф, -- сказал Рауль, испытывавший инстинктивное отвращение к августинцу. -- Едемте, мне здесь как-то не по себе.

 -- Благодарю вас еще раз, прекрасные сеньоры, -- сказал раненый, -- не забывайте меня в своих молитвах.

 -- Будьте покойны, -- ответил де Гиш и пришпорил своего коня, чтобы догнать Рауля, отъехавшего уже шагов на двадцать.

 В это время слуги внесли носилки в дом. Хозяин и хозяйка стояли на ступеньках перед дверью.

 Несчастный раненый, видимо, испытывал страшные мучения, но его волновала только одна мысль: идет ли за ним монах.

 При виде бледного, окровавленного человека хозяйка схватила мужа за руку.

 -- Что случилось? -- спросил тот. -- Уж не дурно ли тебе?

 -- Нет, но ты посмотри на него, -- сказала хозяйка, указывая мужу на раненого.

 -- Да, мне кажется, ему очень плохо.

 -- Я не об этом, -- продолжала хозяйка, вся дрожа, -- я спрашиваю тебя, узнаешь ли ты его?

 -- Этого человека? Постой...

 -- А, вижу, ты узнал его, ты тоже побледнел, -- сказала жена.

 -- В самом деле! -- воскликнул хозяин. -- Горе нашему дому! Это бывший бетюнский палач!

 -- Бывший бетюнский палач! -- прошептал молодой монах, останавливаясь, и на лице его отразилось отвращение к тому, кого он собирался исповедовать.

 Д'Арменж, стоявший в дверях, заметил его колебания.

 -- Сеньор монах, -- сказал он, -- настоящий ли это палач или бывший, все-таки он человек. Окажите ему последнюю помощь, которую он у вас просит: ваш поступок от этого будет еще достойнее.

 Монах, ничего не ответив, молча направился в нижнюю комнату, где слуги уложили умирающего на кровать.

 Увидав служителя алтаря, шедшего к изголовью больного, слуги вышли и затворили за собой дверь.

 Д'Арменж и Оливен дожидались их. Все четверо сели на коней и рысью пустились по дороге вслед за Раулем и его спутником, уже исчезнувшими вдали.

 Когда воспитатель и его свита уже скрылись из вида, перед гостиницей остановился новый путник.

 -- Что вам угодно, сударь? -- спросил побледневший хозяин, все еще взволнованный своим открытием.

 Путник знаком показал, что хочет пить, затем слез с лошади и сделал движение, каким чистят лошадь.

 -- Черт возьми, -- пробормотал хозяин, -- а этот вот, кажется, еще и немой. Где хотите вы пить? -- спросил он громко.

 -- Здесь, -- сказал путешественник, указывая на стол.

 "Оказывается, я ошибся, -- подумал хозяин. -- Он не совсем немой".

 Он поклонился, сходил за бутылкой вина и печеньем и поставил их на стол перед своим молчаливым посетителем.

 -- Угодно ли вам, сударь, еще чего-нибудь? -- спросил он.

 -- Да, -- ответил путешественник.

 -- Что же вам угодно?

 -- Узнать, не проезжал ли здесь молодой человек пятнадцати лет, верхом на рыжей лошади, в сопровождении слуги.

 -- Виконт де Бражелон? -- спросил хозяин.

 -- Именно.

 -- Значит, вас зовут господин Гримо?

 Приезжий утвердительно кивнул головой.

 -- Так вот, -- сказал хозяин, -- ваш молодой барин был здесь четверть часа тому назад. Он будет обедать в Мазенгарбе и ночевать в Камбрене.

 -- А сколько отсюда до Мазенгарба?

 -- Две с половиной мили.

 -- Благодарю вас.

 Гримо, убедившись в том, что еще до вечера увидится со своим молодым барином, успокоился, отер себе лоб, налил стакан вина и выпил его молча.

 Он поставил стакан на стол и только что собрался наполнить его снова, как страшный крик раздался из комнаты, в которой был монах с умирающим.

 Гримо вскочил.

 -- Что это такое? -- спросил он. -- Откуда этот крик?

 -- Из комнаты раненого, -- ответил хозяин.

 -- Какого раненого? -- спросил Гримо.

 -- Бывший бетюнский палач был ранен испанскими бандитами. Его привезли сюда, и сейчас он исповедуется августинскому монаху. Он, видно, сильно страдает.

 -- Бывший бетюнский палач! -- пробормотал Гримо, напрягая память. -- Человек лет под шестьдесят, высокий широкоплечий, смуглый, волосы и борода черные?

 -- Так, так, только борода поседела, а волосы стали совсем белые. Вы его знаете? -- спросил хозяин.

 -- Я видел его один раз, -- сказал Гримо, лицо которого омрачилось при этом воспоминании.

 Тут вбежала хозяйка, вся дрожа.

 -- Ты слышал? -- спросила она мужа.

 -- Да, -- ответил тот, с беспокойством поглядывая на дверь.

 Крик повторился; он был слабее и тотчас же перешел в долгий, протяжный стон.

 Все трое в ужасе переглянулись.

 -- Надо посмотреть, что там такое, -- сказал Гримо.

 -- Можно подумать, что там кого-нибудь душат, -- пробормотал хозяин.

 -- Господи Иисусе! -- воскликнула его жена, крестясь.

 Гримо говорил мало, зато, как мы знаем, умел действовать. Он бросился к двери и с силой толкнул ее, но она была заперта изнутри на задвижку.

 -- Отворите! -- крикнул хозяин. -- Отворите, сеньор монах, отворите сию же минуту!

 Ответа не последовало.

 -- Отворите, или я вышибу дверь! -- крикнул Гримо.

 Никакого ответа. Тогда Гримо посмотрел вокруг и увидел кочергу, случайно стоявшую в углу. Он подсунул ее под дверь, и, прежде чем хозяин успел помешать, дверь соскочила с петель. Комната была залита кровью, сочившейся через тюфяк. Раненый уже не мог говорить, а только хрипел.

 Монах исчез.

 -- А монах? -- вскричал хозяин. -- Где же монах?

 Гримо бросился к открытому окну, выходившему во двор.

 -- Он выскочил отсюда! -- воскликнул он.

 -- Вы думаете? -- переспросил испуганный хозяин. -- Эй, посмотрите, в конюшне ли мул монаха!

 -- Мула нет! -- крикнул слуга, к которому был обращен этот вопрос.

 Гримо нахмурился, а хозяин, сложив руки, как для молитвы, опасливо оглядывался. Жена его даже побоялась войти в комнату и, объятая страхом, осталась стоять за дверью.

 Гримо подошел к раненому и вгляделся в суровые, резкие черты его лица, вызвавшего в нем такое страшное воспоминание.

 Наконец после минуты мрачного и немого созерцания он сказал:

 -- Нет сомнения: это он.

 -- Жив ли он еще? -- спросил хозяин.

 Гримо вместо ответа расстегнул камзол на умирающем, чтобы послушать, бьется ли сердце. Хозяин с женой также подошли. Но вдруг они отшатнулись. Хозяин закричал в ужасе, Гримо побледнел.

 В грудь палача слева по самую рукоятку был всажен кинжал.

 -- Бегите за помощью, -- сказал Гримо. -- Я побуду здесь.

 Хозяин с растерянным видом вышел из комнаты, жена его убежала, едва заслышав крик мужа.