Capítulo 3 de 25

Глава III. Голодный вой

День начался как нельзя лучше. За ночь они не потеряли ни одной собаки и двинулись в путь — в безмолвие, тьму и стужу — с довольно лёгким сердцем. Билл, казалось, забыл свои вчерашние мрачные предчувствия и даже принялся зубоскалить над собаками, когда в полдень, на скверном участке тропы, сани перевернулись.

Всё запуталось на редкость нескладно. Сани легли вверх полозьями и застряли между стволом дерева и громадным валуном, так что пришлось выпрячь собак, чтобы распутать упряжь. Оба человека склонились над санями, силясь поставить их на место, когда Генри заметил, что Одноухий бочком отходит в сторону.

— Эй, ты, Одноухий! — крикнул он, выпрямляясь и оборачиваясь к псу.

Но Одноухий пустился бегом по снегу, волоча за собой постромки. А там, на снегу их собственного следа, его поджидала волчица. Приблизившись к ней, он вдруг сделался осторожен. Он замедлил шаг, перейдя на настороженную, семенящую поступь, а потом и вовсе остановился. Он глядел на неё пристально, с сомнением и всё же с вожделением. Она словно улыбалась ему, скаля зубы скорее заискивающе, чем угрожающе. Она сделала к нему несколько игривых шажков и снова замерла. Одноухий подошёл ближе, всё так же настороженно и осторожно, вскинув голову, подняв торчком хвост и уши.

Он попытался обнюхаться с нею, но она отпрянула игриво и застенчиво. Каждому его шагу вперёд отвечал её шаг назад. Мало-помалу она уводила его прочь от спасительного соседства с людьми. Раз, словно смутное предостережение мелькнуло где-то в глубине его сознания, он повернул голову и оглянулся на перевёрнутые сани, на своих товарищей по упряжке и на двух людей, звавших его.

Но какая бы мысль ни складывалась в его уме, её тут же рассеяла волчица: она подступила к нему, на мимолётное мгновение обнюхалась с ним и снова принялась застенчиво отступать перед его новыми притязаниями.

Билл тем временем вспомнил о ружье. Но оно застряло под опрокинутыми санями, и, пока Генри помогал ему выправить поклажу, Одноухий и волчица очутились слишком близко друг к другу, а расстояние стало чересчур велико, чтобы рискнуть выстрелом.

Слишком поздно понял Одноухий свою ошибку. Прежде чем они разглядели причину, оба человека увидели, как он повернул и бросился обратно к ним. А потом, наперерез тропе, отрезая ему путь к отступлению, они увидели с дюжину волков — тощих и серых, — большими прыжками несущихся по снегу. В тот же миг вся застенчивость и игривость волчицы исчезла. С рычанием она кинулась на Одноухого. Он отшвырнул её плечом и, отрезанный от саней, но всё ещё стремясь к ним, изменил направление, пытаясь сделать крюк и добраться до цели. С каждым мгновением появлялись всё новые волки, вливаясь в погоню. Волчица шла в одном прыжке за Одноухим и не отставала.

— Ты куда? — вдруг спросил Генри, положив руку на плечо товарища.

Билл стряхнул её.

— Не потерплю этого, — сказал он. — Больше они наших собак не получат, покуда я жив.

С ружьём в руках он ринулся в кустарник, окаймлявший тропу. Замысел его был ясен. Приняв сани за центр круга, который описывал Одноухий, Билл рассчитывал перехватить этот круг в точке впереди погони. С винтовкой, при свете дня, он, пожалуй, сумел бы нагнать на волков страху и спасти собаку.

— Слышь, Билл! — крикнул ему вслед Генри. — Осторожней! Не лезь на рожон!

Генри сел на сани и стал смотреть. Ничего другого ему не оставалось. Билл уже скрылся из виду; но время от времени, то показываясь, то исчезая среди кустарника и разбросанных купами елей, мелькал Одноухий. Генри рассудил, что дело его безнадёжно. Пёс вполне сознавал опасность, но бежал он по внешнему кругу, тогда как волчья стая мчалась по внутреннему, более короткому. Тщетно было надеяться, что Одноухий настолько опередит преследователей, что сумеет пересечь их круг раньше них и вернуться к саням.

Разные линии стремительно сходились к одной точке. Где-то там, в снегах, скрытые от его глаз деревьями и зарослями, — Генри знал это — волчья стая, Одноухий и Билл сближались. Всё случилось слишком скоро — куда скорее, чем он ожидал. Он услышал выстрел, потом ещё два, один за другим, и понял, что патроны у Билла кончились. Потом до него донёсся неистовый взрыв рычания и визга. Он узнал вопль боли и ужаса Одноухого и услышал волчий вой, возвестивший о сражённом звере. И это было всё. Рычание смолкло. Визг заглох. Над безлюдным краем снова опустилась тишина.

Он долго сидел на санях. Незачем было идти и смотреть, что произошло. Он знал это так, словно всё случилось у него на глазах. Раз он вздрогнул, встрепенувшись, и торопливо вытащил топор из-под ремней. Но ещё долго сидел он в раздумье, а две уцелевшие собаки, дрожа, жались к его ногам.

Наконец он встал, устало, будто из тела его ушла вся упругость, и принялся впрягать собак в сани. Он перекинул через плечо ремень, впрягшись по-человечьи, и потянул вместе с собаками. Далеко он не ушёл. При первом же намёке на сумерки он поспешил разбить лагерь и позаботился о том, чтобы дров было вдоволь. Он накормил собак, сварил и съел ужин и устроил себе постель у самого костра.

Но не суждено ему было насладиться этой постелью. Ещё не успел он сомкнуть глаза, как волки подобрались слишком близко, чтобы можно было чувствовать себя в безопасности. Теперь уже не нужно было напрягать зрение, чтобы их разглядеть. Они обступили его и костёр тесным кольцом, и он ясно видел в отблесках пламени, как они то ложатся, то садятся, то подползают на брюхе, то крадутся взад-вперёд. Иные даже спали. То там, то тут он видел свернувшегося на снегу зверя, по-собачьи вкушавшего тот сон, в котором ему самому теперь было отказано.

Он поддерживал яркое пламя, ибо знал, что оно одно стоит между плотью его тела и их голодными клыками. Обе собаки жались к нему вплотную, по бокам, ища у него защиты, скуля и повизгивая, а порой отчаянно огрызаясь, когда какой-нибудь волк подступал ближе обычного. В такие мгновения, когда собаки рычали, всё кольцо приходило в волнение: волки вскакивали и пробно подавались вперёд, и вокруг него поднимался хор рычания и жадного визга. Потом кольцо снова укладывалось, и тут и там волк опять принимался за прерванную дремоту.

Но кольцо это неуклонно стягивалось всё теснее. Понемногу, дюйм за дюймом — там подастся вперёд один волк, там другой — кольцо сужалось, покуда звери не оказывались почти на расстоянии прыжка. Тогда он хватал головни из костра и швырял их в стаю. Всякий раз это заставляло их поспешно отступать под сердитый визг и испуганное рычание, когда меткая головня попадала и опаляла чересчур дерзкого зверя.

Утро застало человека измождённым, осунувшимся, с воспалёнными от бессонницы глазами. В темноте он сварил завтрак, а в девять часов, когда с наступлением дня волчья стая отступила, взялся за дело, задуманное в долгие часы ночи. Срубив несколько молодых деревцев, он привязал их высоко к стволам стоящих деревьев, соорудив перекладины помоста. Пустив в дело ремень от саней вместо подъёмной верёвки и с помощью собак, он вздёрнул гроб на самый верх помоста.

— Билла они прибрали, доберутся, может, и до меня, но уж тебя-то им нипочём не достать, паренёк, — сказал он, обращаясь к мёртвому телу в его древесной усыпальнице.

Потом он тронулся в путь; облегчённые сани легко подскакивали за резвыми собаками, ибо и они знали, что спасение — в том, чтобы добраться до форта Мак-Гэрри. Волки теперь преследовали их совсем уже открыто, степенно труся сзади и растянувшись по обе стороны, вывалив красные языки, поводя тощими боками, при каждом движении обнажавшими ходящие ходуном рёбра. Они были страшно худы — просто кожаные мешки, натянутые на костяки, с верёвками вместо мускулов, — до того тощие, что Генри в душе дивился, как они ещё держатся на ногах и не валятся тут же в снег.

Он не решался трогаться в путь до темноты. В полдень солнце не только согрело южный край неба, но даже выставило над горизонтом свой верхний краешек, бледный и золотистый. Он принял это как знамение. Дни делались длиннее. Солнце возвращалось. Но едва только отрадный свет его угас, как он стал на привал. Оставалось ещё несколько часов серого дня и хмурых сумерек, и он употребил их на то, чтобы нарубить огромный запас дров.

С ночью пришёл ужас. Мало того что изголодавшиеся волки становились всё смелее, — на Генри начинало сказываться и недосыпание. Он дремал против воли, скорчившись у костра, укутав плечи одеялом, зажав топор между колен, а по бокам жались к нему обе собаки. Раз он очнулся и увидел перед собой, шагах в десяти, не больше, крупного серого волка, одного из самых больших в стае. И на его глазах зверь неторопливо потянулся, точно ленивый пёс, зевнул ему прямо в лицо и оглядел его хозяйским взором, будто и вправду был он всего лишь отложенной трапезой, которую вскоре предстояло съесть.

Эта уверенность сквозила во всей стае. Он мог насчитать добрых два десятка волков — они голодно пялились на него или преспокойно спали в снегу. Они напоминали ему детей, собравшихся вокруг накрытого стола и ожидающих позволения приняться за еду. А едой был он сам! Он думал о том, как и когда начнётся эта трапеза.

Подбрасывая дрова в огонь, он открыл в себе такое чувство к собственному телу, какого прежде никогда не испытывал. Он следил за движением своих мускулов и с любопытством разглядывал хитрое устройство своих пальцев. При свете костра он медленно и раз за разом сгибал пальцы — то поодиночке, то все разом, то широко их растопыривая, то делая быстрые хватательные движения. Он изучал строение ногтей, надавливал на кончики пальцев — то резко, то мягко, — примечая при этом рождавшиеся нервные ощущения. Это захватывало его, и он вдруг проникся нежностью к этой тонкой плоти своей, что работала так красиво, гладко и чутко. А потом он бросал испуганный взгляд на волчье кольцо, выжидающе сомкнувшееся вокруг, и, точно удар, поражала его мысль, что это дивное тело его, эта живая плоть — не более чем кусок мяса, добыча хищных зверей, которую растерзают и раздерут их голодные клыки, чтобы напитаться ею, как он сам не раз питался мясом лося и зайца.

Он вышел из полудрёмы, наполовину бывшей кошмаром, и увидел перед собой рыжеватую волчицу. Она сидела в снегу шагах в шести, не дальше, и с тоской глядела на него. Обе собаки скулили и рычали у его ног, но она не обращала на них внимания. Она смотрела на человека, и некоторое время он не отводил от неё взгляда. Ничего угрожающего в ней не было. Она глядела на него лишь с великой тоской, но он знал: это тоска столь же великого голода. Он был пищей, и вид его будил в ней вкусовые ощущения. Пасть её приоткрылась, потекла слюна, и она облизнулась в предвкушении удовольствия.

Дрожь страха пробежала по нему. Он поспешно потянулся за головнёй, чтобы швырнуть в неё. Но не успел он протянуть руку, не успели пальцы его сомкнуться на снаряде, как она отскочила в безопасность; и он понял, что она привыкла, чтобы в неё швыряли чем попало. Отпрыгивая, она рыкнула, оскалив белые клыки до самых корней, и вся её тоска мигом исчезла, сменившись хищной злобой, от которой его пробрала дрожь. Он взглянул на руку, державшую головню, и приметил хитрую тонкость пальцев, что сжимали её, как ловко приноравливались они ко всем неровностям поверхности, обхватывая шершавое дерево сверху, снизу и с боков, и как мизинец, оказавшийся слишком близко к горящему концу головни, чутко и невольно отдёргивался от губительного жара к местечку попрохладнее; и в тот же миг ему словно привиделось, как эти самые чуткие и тонкие пальцы дробятся и рвутся под белыми зубами волчицы. Никогда ещё не любил он это своё тело так, как теперь, когда владение им сделалось столь ненадёжным.

Всю ночь пылающими головнями он отбивался от голодной стаи. Когда, против воли, его одолевала дремота, скулёж и рычание собак будили его. Настало утро, но впервые дневной свет не разогнал волков. Тщетно ждал человек, что они уйдут. Они по-прежнему кольцом сидели вокруг него и его костра, выказывая такую наглую самоуверенность хозяев, что мужество, рождённое утренним светом, поколебалось в нём.

Он сделал одну отчаянную попытку выбраться на тропу. Но едва он покинул защиту костра, как самый смелый волк прыгнул на него, однако не допрыгнул. Он спасся, отскочив назад, и челюсти щёлкнули в каких-нибудь шести дюймах от его бедра. Вся стая теперь поднялась и хлынула на него, и пришлось расшвыривать головни направо и налево, чтобы отогнать волков на почтительное расстояние.

Даже при свете дня он не смел отойти от костра, чтобы нарубить свежих дров. В двадцати футах высилась огромная сухая ель. Полдня он потратил на то, чтобы протянуть костёр до самого дерева, держа наготове с полдюжины горящих сучьев, чтобы в любую минуту метнуть их в врагов. Добравшись до дерева, он оглядел окружающий лес, чтобы свалить ель туда, где было побольше топлива.

Ночь повторила предыдущую, с той лишь разницей, что потребность в сне становилась непреодолимой. Рычание собак теряло силу. К тому же они рычали не переставая, и его онемевшие, сонные чувства уже не улавливали перемен в высоте и напряжённости этого рыка. Он очнулся, вздрогнув. Волчица была от него меньше чем в ярде. Машинально, с близкого расстояния, не выпуская головни из руки, он ткнул ею прямо в раскрытую, ощеренную пасть. Волчица отскочила, взвыв от боли, и, пока он с удовольствием вдыхал запах горелого мяса и шерсти, она мотала головой и злобно рычала шагах в двадцати от него.

Но на этот раз, прежде чем снова задремать, он привязал к правой руке горящий сосновый сучок. Глаза его были закрыты всего несколько минут, когда ожог пламени на коже разбудил его. Несколько часов он придерживался этого распорядка. Всякий раз, пробуждаясь таким образом, он отгонял волков брошенными головнями, подбрасывал дров в костёр и заново прилаживал сосновый сучок к руке. Всё шло хорошо, но настала минута, когда он привязал сучок недостаточно надёжно. Едва глаза его закрылись, как сучок соскользнул с руки.

Ему приснился сон. Ему казалось, будто он в форте Мак-Гарри. Там было тепло и уютно, и он играл в криббедж с фактором. И ещё ему казалось, будто форт осаждён волками. Они выли у самых ворот, и порой они с фактором отрывались от игры, чтобы прислушаться и посмеяться над тщетными усилиями волков ворваться внутрь. А потом — до того странным был сон — раздался треск. Дверь распахнулась. Он увидел, как волки хлынули в большую жилую комнату форта. Они прыгали прямо на него и на фактора. Едва дверь распахнулась, вой их стал невыносимо громким. Теперь этот вой не давал ему покоя. Сон его переходил во что-то иное — он не знал, во что; но сквозь всё это, преследуя его, тянулся неотступный вой.

И тут он проснулся и обнаружил, что вой этот настоящий. Стоял оглушительный рёв и визг. Волки бросались на него. Они были повсюду вокруг и на нём самом. Зубы одного из них впились ему в руку. Инстинктивно он прыгнул в костёр, и, прыгая, ощутил, как острые клыки полоснули, разрывая мясо на ноге. И тогда началась битва огнём. Прочные рукавицы на время защитили руки, и он пригоршнями расшвыривал раскалённые угли во все стороны, пока костёр не уподобился извергающемуся вулкану.

Но долго это продолжаться не могло. Лицо его покрывалось волдырями от жара, брови и ресницы опалило, а ногам жар стал уже нестерпим. С пылающей головнёй в каждой руке он выскочил на край костра. Волки были отброшены. Со всех сторон, где падали раскалённые угли, шипел снег, и то и дело какой-нибудь отступающий волк диким прыжком, фырканьем и рычанием возвещал, что наступил на такой уголёк.

Швырнув головни в ближайших врагов, человек сунул тлеющие рукавицы в снег и принялся топтаться, остужая ноги. Обе его собаки пропали, и он прекрасно понимал, что они послужили очередным блюдом в этом затянувшемся пиршестве, что началось несколько дней назад с Фэтти, а последним блюдом которого, надо думать, станет он сам в ближайшие дни.

— Меня вы ещё не заполучили! — крикнул он, яростно потрясая кулаком в сторону голодных зверей; и при звуке его голоса весь круг заволновался, раздалось общее рычание, а волчица подползла к нему по снегу совсем близко и уставилась на него с голодной тоской.

Он принялся осуществлять новую мысль, что пришла ему в голову. Он развёл костёр большим кольцом. Внутри этого кольца он присел на корточки, подстелив под себя постельные принадлежности, чтобы уберечься от тающего снега. Когда он таким образом скрылся за огненной оградой, вся стая с любопытством подступила к краю пламени поглядеть, что с ним сталось. До сих пор им был закрыт доступ к огню, и теперь они уселись тесным кольцом, точно свора собак, моргая, зевая и потягивая свои тощие тела в непривычном тепле. Затем волчица села, направила нос на звезду и завыла. Один за другим волки подхватили, и вот уже вся стая, сидя на задних лапах, задрав носы к небу, выла свой голодный клич.

Занялась заря, настал день. Костёр догорал. Дрова кончились, надо было раздобыть ещё. Человек попытался выйти из своего огненного кольца, но волки ринулись ему навстречу. Горящие головни заставляли их отскакивать вбок, но назад они уже не отступали. Тщетно он силился отогнать их. Когда он сдался и, спотыкаясь, побрёл обратно внутрь кольца, один волк прыгнул на него, промахнулся и угодил всеми четырьмя лапами в угли. Он взвыл от ужаса, не переставая при этом рычать, и, барахтаясь, вырвался назад, чтобы остудить лапы в снегу.

Человек опустился на одеяла, скрючившись. Тело его подалось вперёд от бёдер. Обмякшие, поникшие плечи и голова, уронённая на колени, говорили о том, что он бросил борьбу. Время от времени он поднимал голову, отмечая, как угасает огонь. Кольцо пламени и углей распадалось на отдельные дуги с прогалинами между ними. Прогалины ширились, дуги укорачивались.

— Пожалуй, теперь можете взять меня, когда угодно, — пробормотал он. — Всё равно я спать буду.

Однажды он очнулся и в разрыве кольца, прямо перед собой, увидел волчицу, устремившую на него взгляд.

Немного погодя он очнулся снова, хотя ему показалось, что прошли часы. Свершилась таинственная перемена — до того таинственная, что он вздрогнул и совсем пробудился. Что-то произошло. Сперва он не мог взять в толк, что именно. Потом понял. Волки исчезли. Остался лишь истоптанный снег, свидетельствовавший, как тесно они его обступали. Сон снова подступал и одолевал его, голова уже клонилась к коленям, когда он встрепенулся, вздрогнув.

Раздавались людские голоса, скрип нарт, скрежет упряжи и нетерпеливое повизгивание натягивающих постромки собак. Четверо нарт свернули с русла реки к стоянке среди деревьев. Полдюжины человек обступили того, кто скрючился посреди догорающего костра. Они трясли и тормошили его, приводя в чувство. Он смотрел на них как пьяный и бормотал что-то невнятное, сонное.

— Рыжая волчица... Пришла с собаками к кормёжке... Сперва сожрала собачий корм... Потом сожрала собак... А после сожрала Билла...

— Где лорд Альфред? — рявкнул один из них ему в самое ухо, грубо встряхнув его.

Он медленно покачал головой.

— Нет, его она не сожрала... Он на дереве сидит, на прошлой стоянке.

— Мёртвый? — крикнул человек.

— И в гробу, — ответил Генри. Он раздражённо дёрнул плечом, вырываясь из рук допытчика. — Слышь, отвяжись ты от меня... Я вымотался вконец... Спокойной ночи всем.

Веки его дрогнули и сомкнулись. Подбородок упал на грудь. И, пока его укладывали на одеяла, храп его уже поднимался в морозном воздухе.

Но был и другой звук. Далёкий и слабый, в неведомой дали, — клич голодной волчьей стаи, что пустилась по следу иной добычи, нежели человек, которого она только что упустила.