Capítulo 18 de 25

Глава IV. Мёртвая хватка

Красавчик Смит снял цепь с его шеи и отступил назад.

На этот раз Белый Клык не бросился в атаку тотчас же. Он застыл на месте, насторожив уши, весь внимание и любопытство, разглядывая странное животное, оказавшееся перед ним. Такой собаки он ещё никогда не видел. Тим Кинан подтолкнул бульдога вперёд, буркнув: «Ну, давай!» Приземистый, коротконогий и неуклюжий, зверь вперевалку двинулся к центру круга. Остановившись, он заморгал, глядя на Белого Клыка.

Из толпы неслись крики:

— Взять его, Чероки! Ату, Чероки! Загрызи!

Но Чероки, похоже, вовсе не рвался в драку. Он повернул голову и заморгал, глядя на кричавших людей, при этом добродушно виляя обрубком хвоста. Он не боялся — просто ленился. К тому же ему как-то не верилось, что ему и в самом деле велят драться с собакой, которую он видел перед собой. Он не привык драться с такими собаками и ждал, когда же выведут настоящего противника.

Тим Кинан шагнул к нему и склонился над Чероки, поглаживая его с обеих сторон по плечам ладонями, которые терли шерсть против шёрстки и делали лёгкие толчки вперёд. Всё это были подсказки. Действовали они и раздражающе — Чероки принялся рычать, очень тихо, глухо, где-то в глубине глотки. Между рычанием и движениями рук человека установилось некое ритмическое соответствие. Рычание нарастало в глотке на вершине каждого толчка вперёд и спадало, чтобы вновь подняться с началом следующего движения. Конец каждого движения был акцентом ритма: движение обрывалось резко, а рычание вздрагивало и взмывало вверх.

Это не осталось без действия и на Белого Клыка. Шерсть у него на шее и на загривке начала подниматься дыбом. Тим Кинан толкнул Чероки в последний раз и снова отступил. Когда сообщавший ему движение толчок иссяк, Чероки продолжал двигаться вперёд уже по собственной воле, быстро семеня кривыми лапами. И тут Белый Клык ударил. По толпе прокатился крик изумлённого восхищения. Он покрыл разделявшее их расстояние и налетел скорее как кошка, чем как собака; и с той же кошачьей стремительностью полоснул клыками и отпрыгнул прочь.

У бульдога за ухом, из рассечённой толстой шеи, показалась кровь. Он не подал виду, даже не зарычал, а лишь повернулся и потрусил вслед за Белым Клыком. То, что показали обе стороны — проворство одного и невозмутимость другого, — распалило азарт толпы, и люди принялись заключать новые пари и повышать прежние ставки. Снова и снова Белый Клык налетал, полосовал и уходил невредимым, а его странный противник по-прежнему тащился за ним — без особой спешки, но и не медленно, а размеренно и упорно, деловито. В его повадке была цель — что-то, что он вознамерился сделать и от чего ничто не могло его отвлечь.

Вся его повадка, каждое движение были отмечены этой целью. Белого Клыка это озадачивало. Никогда прежде он не видел такой собаки. У неё не было защитного покрова из шерсти. Она была мягкой и легко кровоточила. Не было густой шубы меха, которая сбивала бы с толку зубы Белого Клыка, как это часто случалось с собаками его собственной породы. Всякий раз, когда его зубы наносили удар, они без труда вонзались в податливую плоть, а зверь, казалось, не мог защититься. Ещё одно смущало его: тот не издавал ни звука, к каким Белый Клык привык у прочих собак, с которыми дрался. Кроме рыка да ворчания, пёс сносил наказание молча. И никогда не прекращал своей погони.

Не то чтобы Чероки был медлителен. Поворачиваться и кружиться он умел достаточно проворно — вот только Белого Клыка там уже не оказывалось. Чероки тоже был озадачен. Ему ещё не приходилось драться с собакой, с которой он не мог сойтись вплотную. Обычно желание сойтись бывало обоюдным. Но здесь была собака, которая держалась на расстоянии, приплясывая и увёртываясь туда и сюда, повсюду. А когда она всё-таки впивалась в него зубами, то не держала хватку, а тотчас разжимала челюсти и снова уносилась прочь.

Однако Белому Клыку никак не удавалось добраться до мягкого низа глотки. Бульдог стоял слишком низко, а массивные челюсти служили ему добавочной защитой. Белый Клык налетал и отскакивал невредимым, а раны Чероки множились. Обе стороны его шеи и головы были изодраны и располосованы. Он обильно истекал кровью, но не выказывал ни малейшей растерянности. Он продолжал свою упрямую погоню, хотя однажды, на миг сбитый с толку, остановился как вкопанный и заморгал, глядя на зрителей, при этом виляя обрубком хвоста в знак своей готовности драться.

В это самое мгновение Белый Клык налетел на него и отскочил, мимоходом разодрав ему подрезанный остаток уха. Слегка разозлившись, Чероки снова пустился в погоню, забегая внутрь круга, который описывал Белый Клык, и норовя сомкнуть свою смертельную хватку на его глотке. Бульдог промахнулся на волосок, и по толпе прокатились крики одобрения, когда Белый Клык вдруг увильнул от опасности в противоположную сторону.

Время шло. Белый Клык всё плясал, увёртывался и петлял, налетал и отскакивал, неизменно нанося урон. И всё так же бульдог с мрачной уверенностью тащился за ним. Рано или поздно он добьётся своего, поймает ту хватку, что решит исход схватки. А пока он принимал всё наказание, какое противник мог ему нанести. Кисточки его ушей превратились в бахрому, шея и плечи были располосованы в десятке мест, и даже губы были рассечены и кровоточили — всё это от молниеносных укусов, которых он не мог ни предвидеть, ни отбить.

Раз за разом Белый Клык пытался сбить Чероки с ног, но разница в росте была слишком велика. Чероки был слишком приземист, слишком прижат к земле. Белый Клык прибегнул к этой уловке лишним разом. Случай выпал во время одного из его стремительных петляний и встречных кружений. Он застал Чероки с отвёрнутой в сторону головой, когда тот поворачивался медленнее. Плечо бульдога оказалось открыто. Белый Клык врезался в него, но его собственное плечо было куда выше, а удар был нанесён с такой силой, что разгон пронёс его через тело противника. Впервые за всю боевую историю Белого Клыка люди увидели, как он теряет опору. Его тело сделало в воздухе полукувырок, и он упал бы на спину, если бы, всё ещё в воздухе, не извернулся по-кошачьи, силясь встать на лапы. И всё же он тяжело грохнулся на бок. В следующий миг он уже был на ногах, но в тот самый миг зубы Чероки сомкнулись на его горле.

Хватка была неважной — слишком низко, ближе к груди; но Чероки держал. Белый Клык вскочил на ноги и бешено заметался, пытаясь стряхнуть с себя туловище бульдога. Эта цепкая, тянущая книзу тяжесть приводила его в исступление. Она сковывала его движения, отнимала свободу. Она была как капкан, и весь его инстинкт восставал против неё и бунтовал. То был безумный бунт. На несколько минут он, по сути, обезумел. Первобытная жизнь, что была в нём, взяла над ним верх. Воля тела к существованию захлестнула его. Им завладела эта голая, плотская любовь к жизни. Всякий разум исчез. Словно у него не было мозга. Рассудок был низвергнут слепой жаждой плоти существовать и двигаться — во что бы то ни стало двигаться, продолжать двигаться, ибо движение было выражением её бытия.

Кругом и кругом он метался, кружась, поворачиваясь и опрокидываясь, пытаясь стряхнуть пятидесятифунтовый груз, что висел у него на горле. Бульдог не делал почти ничего, только держал хватку. Иногда, изредка, ему удавалось коснуться лапами земли и на миг упереться, противясь Белому Клыку. Но в следующее мгновение опора терялась, и его волокло по кругу в вихре одного из безумных вращений Белого Клыка. Чероки слился со своим инстинктом воедино. Он знал, что поступает правильно, держась, и его пронизывали блаженные волны удовлетворения. В такие мгновения он даже закрывал глаза и позволял своему телу швыряться туда и сюда, куда придётся, не заботясь о том, какой урон при этом ему грозит. Это было неважно. Важна была хватка, а хватку он держал.

Белый Клык остановился, только когда вконец выбился из сил. Он ничего не мог поделать и ничего не мог понять. Никогда, за все его драки, такого с ним не случалось. Собаки, с которыми он дрался, дрались не так. У них было — куснуть, полоснуть и отскочить, куснуть, полоснуть и отскочить. Он лежал наполовину на боку, тяжело переводя дух. Чероки, всё так же держа хватку, напирал на него, пытаясь опрокинуть его совсем на бок. Белый Клык сопротивлялся, и он чувствовал, как челюсти передвигают хватку — чуть разжимаясь и снова смыкаясь жующим движением. С каждым сдвигом хватка подбиралась ближе к его горлу. Приём бульдога состоял в том, чтобы держать то, что взял, а когда представлялся случай — заглатывать всё больше. Случай представлялся, когда Белый Клык замирал. Когда Белый Клык бился, Чероки довольствовался тем, что просто держал.

Выпуклый загривок Чероки был единственной частью его тела, до которой могли дотянуться зубы Белого Клыка. Тот ухватил его у основания, там, где шея выходит из плеч; но он не знал жующего способа драки, да и челюсти его не были для этого приспособлены. Некоторое время он судорожно рвал и терзал клыками. Потом перемена в их положении отвлекла его. Бульдогу удалось перекатить его на спину, и, не отпуская глотки, он оказался сверху. По-кошачьи Белый Клык подобрал под себя зад и, впившись лапами в брюхо врага, нависавшего над ним, принялся полосовать его длинными раздирающими ударами. Чероки вполне мог быть выпотрошен, если бы не повернулся быстро на своей хватке, как на оси, и не оттащил своё тело от тела Белого Клыка, поставив его под прямым углом.

От этой хватки не было спасения. Она была как сама Судьба и столь же неумолима. Медленно она подбиралась вверх, к яремной вене. От смерти Белого Клыка спасала лишь дряблая кожа на шее да густой мех, покрывавший её. Всё это образовало во рту Чероки крупную складку, мех которой почти не поддавался зубам. Но мало-помалу, всякий раз, как выпадал случай, он забирал в пасть всё больше дряблой кожи и меха. В итоге он медленно душил Белого Клыка. С каждым мгновением тому становилось всё труднее и труднее дышать.

Уже казалось, что бой окончен. Те, кто ставил на Чероки, ликовали и предлагали нелепые ставки. Те, кто ставил на Белого Клыка, соответственно приуныли и отказывались от пари десять к одному и двадцать к одному, хотя один человек оказался столь опрометчив, что заключил пари пятьдесят к одному. Этим человеком был Красавчик Смит. Он шагнул в круг и ткнул пальцем в Белого Клыка. Потом принялся смеяться — насмешливо и презрительно. Это возымело нужное действие. Белый Клык взбесился от ярости. Он призвал остатки сил и поднялся на ноги. Пока он бился по кругу, а пятьдесят фунтов противника по-прежнему висели у него на горле, ярость его перешла в панику. Первобытная жизнь снова завладела им, и разум бежал перед волей плоти к жизни. Кругом и кругом, и снова назад, спотыкаясь, падая и вставая, порой даже вздымаясь на задние лапы и отрывая врага от земли, он тщетно силился стряхнуть с себя мёртвую хватку.

Наконец он рухнул, повалившись навзничь, обессиленный; и бульдог тотчас передвинул хватку, подбираясь ближе, всё больше терзая укутанную мехом плоть, душа Белого Клыка сильнее прежнего. Раздались рукоплескания победителю, и то и дело слышались крики: «Чероки!», «Чероки!» На это Чероки отвечал усердным вилянием обрубка хвоста. Но восторженный гвалт его не отвлекал. Между его хвостом и массивными челюстями не было никакой согласованности. Первый мог себе вилять, но вторые держали свою страшную хватку на горле Белого Клыка.

Как раз в это время зрителей отвлекло непредвиденное. Раздался перезвон бубенцов. Послышались возгласы каюров. Все, кроме Красавчика Смита, тревожно оглянулись — страх перед полицией овладел ими. Но они увидели, что вверх по тропе, а не вниз, бегут двое мужчин с нартами и упряжкой. Они, очевидно, спускались по ручью с какой-то разведки. Завидев толпу, они остановили собак, подошли и присоединились, любопытствуя узнать причину переполоха. Каюр носил усы, а другой, повыше ростом и помоложе, был чисто выбрит, и лицо его разрумянилось от прилива крови и бега на морозном воздухе.

Белый Клык уже почти перестал биться. Время от времени он ещё судорожно сопротивлялся, но без всякого толку. Воздуха ему доставалось мало, и этого малого становилось всё меньше и меньше под безжалостной хваткой, что смыкалась всё туже. Несмотря на его меховую броню, крупная вена на горле давно была бы вскрыта, если бы первая хватка бульдога не пришлась так низко, чуть ли не на грудь. Чероки понадобилось немало времени, чтобы передвинуть эту хватку вверх, и это же ещё больше забило ему челюсти мехом и складками кожи.

Тем временем животное, дремавшее в глубине души Красавчика Смита, поднималось всё выше, застилая рассудок и подчиняя себе ту малую крупицу здравомыслия, какой он вообще обладал. Когда он увидел, что глаза Белого Клыка начинают стекленеть, он понял без всякого сомнения, что бой проигран. И тут его прорвало. Он бросился на Белого Клыка и принялся яростно бить его ногами. В толпе раздались шиканье и крики протеста, но этим всё и ограничилось. Пока это продолжалось и Красавчик Смит всё пинал Белого Клыка, в толпе возникло замешательство. Высокий молодой незнакомец проталкивался вперёд, без всяких церемоний и без всякой мягкости расталкивая людей направо и налево. Когда он прорвался в круг, Красавчик Смит как раз замахивался для нового пинка. Весь его вес приходился на одну ногу, и он стоял в неустойчивом равновесии. В этот самый миг кулак незнакомца обрушился сокрушительным ударом прямо ему в лицо. Оставшаяся нога Красавчика Смита оторвалась от земли, и всё его тело словно взлетело в воздух, когда он опрокинулся навзничь и рухнул в снег. Незнакомец повернулся к толпе.

— Трусы! — крикнул он. — Скоты!

Он и сам был в ярости — но в ярости здравомыслящей. Серые глаза его, когда он окинул взглядом толпу, казались металлическими, стальными. Красавчик Смит поднялся на ноги и, шмыгая носом, трусливо двинулся к нему. Незнакомец не понял. Он не знал, каким жалким трусом был этот человек, и решил, что тот возвращается с намерением драться. И потому, бросив «Скот!», он вторым ударом в лицо снова опрокинул Красавчика Смита навзничь. Красавчик Смит решил, что снег — самое безопасное для него место, и остался лежать там, куда упал, не делая ни малейшей попытки подняться.

— Давай, Мэтт, подсоби, — окликнул незнакомец погонщика, который последовал за ним в круг.

Оба склонились над собаками. Мэтт ухватил Белого Клыка, готовый тянуть, как только разожмутся челюсти Чероки. А молодой человек тем временем пытался добиться этого, схватив челюсти бульдога руками и стараясь их развести. Затея была напрасной. Пока он тянул, дёргал и выкручивал, при каждом выдохе он повторял: «Скоты!»

Толпа начала выходить из повиновения, и кое-кто из мужчин протестовал против того, что забаву портят; но все умолкли, когда незнакомец на мгновение оторвался от своего дела и грозно посмотрел на них.

— Проклятые скоты! — взорвался он наконец и вернулся к своему занятию.

— Бесполезно, мистер Скотт, так вы их не разнимете, — сказал наконец Мэтт.

Оба остановились и оглядели сцепившихся собак.

— Кровь-то не шибко идёт, — объявил Мэтт. — Он ещё не до конца прокусил.

— Но прокусит в любую минуту, — ответил Скотт. — Ну вот, видел? Он передвинул хватку ещё выше.

Волнение молодого человека и его тревога за Белого Клыка всё нарастали. Он снова и снова яростно колотил Чероки по голове. Но это не разжимало челюстей. Чероки помахивал обрубком хвоста, показывая, что понимает смысл ударов, но что сам он в своём праве и лишь исполняет свой долг, не разжимая хватки.

— Неужели никто не поможет? — в отчаянии крикнул Скотт толпе.

Но помощи никто не предложил. Напротив, толпа принялась насмешливо подбадривать его и осыпать шутовскими советами.

— Тут рычаг нужен, — посоветовал Мэтт.

Тот сунул руку в кобуру на бедре, вытащил револьвер и попытался просунуть его дуло между челюстями бульдога. Он давил, давил изо всех сил, пока не стало отчётливо слышно, как сталь скрежещет о сомкнутые зубы. Оба стояли на коленях, склонившись над собаками. В круг шагнул Тим Кинан. Он остановился рядом со Скоттом, тронул его за плечо и зловеще произнёс:

— Не сломай ему зубы, приятель.

— Тогда я сломаю ему шею, — отрезал Скотт, продолжая давить и вклинивать дуло револьвера.

— Я сказал — не ломай ему зубы, — повторил банкомёт ещё зловещее прежнего.

Но если он рассчитывал взять на пушку, ничего у него не вышло. Скотт ни на миг не прекратил своих усилий, хотя хладнокровно поднял голову и спросил:

— Твоя собака?

Банкомёт хмыкнул.

— Тогда лезь сюда и разними их.

— Ну, приятель, — с раздражающей медлительностью протянул тот, — не скрою от тебя, до этого я сам ещё не додумался. Не знаю, как это провернуть.

— Тогда убирайся с дороги, — последовал ответ, — и не мешай мне. Я занят.

Тим Кинан продолжал стоять над ним, но Скотт больше не обращал на него внимания. Ему удалось просунуть дуло между челюстями с одной стороны, и теперь он старался вывести его между челюстями с другой. Добившись этого, он осторожно и бережно нажимал на рычаг, понемногу разжимая челюсти, а Мэтт понемногу высвобождал истерзанную шею Белого Клыка.

— Держи наготове свою собаку, — властно приказал Скотт хозяину Чероки.

Банкомёт послушно нагнулся и крепко ухватил Чероки.

— Ну! — предупредил Скотт, нажимая напоследок.

Собак развели, бульдог отчаянно рвался.

— Уводи его, — скомандовал Скотт, и Тим Кинан оттащил Чероки назад, в толпу.

Белый Клык сделал несколько тщетных попыток встать. Один раз ему удалось подняться, но ноги были слишком слабы, чтобы держать его, и он медленно осел и снова опустился в снег. Глаза его были полуприкрыты, поверхность их остекленела. Челюсти разошлись, и меж ними, вялый и обмякший, свисал язык. По всем признакам он выглядел как собака, задушенная насмерть. Мэтт осмотрел его.

— Совсем выдохся, — объявил он, — но дышит нормально.

Красавчик Смит уже поднялся на ноги и подошёл взглянуть на Белого Клыка.

— Мэтт, сколько стоит хорошая ездовая собака? — спросил Скотт.

Погонщик, всё ещё стоя на коленях и склонившись над Белым Клыком, с минуту прикидывал.

— Триста долларов, — ответил он.

— А сколько за такую, всю искусанную, как эта? — спросил Скотт, подтолкнув Белого Клыка ногой.

— Половину, — вынес приговор погонщик. Скотт повернулся к Красавчику Смиту.

— Слыхал, мистер Скот? Я забираю у тебя твою собаку и даю тебе за неё полторы сотни.

Он раскрыл бумажник и отсчитал деньги.

Красавчик Смит спрятал руки за спину, отказываясь прикоснуться к протянутым деньгам.

— Я не продаю, — сказал он.

— Нет, продаёшь, — заверил его тот. — Потому что я покупаю. Вот твои деньги. Собака моя.

Красавчик Смит, всё ещё держа руки за спиной, начал пятиться.

Скотт рванулся к нему, отводя кулак для удара. Красавчик Смит съёжился в ожидании тумака.

— У меня есть права, — заскулил он.

— Ты потерял всякое право владеть этой собакой, — последовал ответ. — Ты берёшь деньги? Или мне ударить тебя ещё раз?

— Ладно, — с проворством, порождённым страхом, отозвался Красавчик Смит. — Но деньги я беру под протестом, — прибавил он. — Собака — золотое дно. Не дам себя грабить. У человека есть свои права.

— Верно, — ответил Скотт, передавая ему деньги. — У человека есть свои права. Но ты не человек. Ты скот.

— Погоди, вот вернусь в Доусон, — пригрозил Красавчик Смит. — Я на тебя подам в суд.

— Если ты раскроешь рот, когда вернёшься в Доусон, я устрою так, что тебя выгонят из города. Понял?

Красавчик Смит ответил ворчанием.

— Понял? — с внезапной свирепостью прогремел Скотт.

— Да, — буркнул Красавчик Смит, отшатываясь.

— Что «да»?

— Да, сэр, — огрызнулся Красавчик Смит.

— Осторожно! Он кусается! — крикнул кто-то, и раздался взрыв хохота.

Скотт повернулся к нему спиной и пошёл помогать погонщику, который возился с Белым Клыком.

Некоторые из мужчин уже расходились; другие стояли кучками, глазея и переговариваясь. Тим Кинан подошёл к одной из групп.

— Что это за птица? — спросил он.

— Уидон Скотт, — ответил кто-то.

— А кто он, чёрт возьми, такой, этот Уидон Скотт? — допытывался банкомёт.

— Да один из этих первоклассных горных инженеров. Со всеми большими шишками на короткой ноге. Хочешь избежать неприятностей — держись от него подальше, вот что я тебе скажу. С начальством он в полном ладу. Сам золотой комиссар — его закадычный приятель.

— Я так и подумал, что он не из простых, — заметил банкомёт. — Оттого и не стал его с самого начала трогать.