Capítulo 15 de 25

Часть IV. Глава I. Враг своего племени

Если и таилась в природе Белого Клыка хоть какая-то, пусть самая ничтожная, возможность когда-нибудь сдружиться с сородичами, то возможность эта была уничтожена безвозвратно в тот день, когда его поставили вожаком упряжки. Ибо теперь собаки ненавидели его — ненавидели за лишний кусок мяса, который бросал ему Мит-са; ненавидели за все поблажки, настоящие и мнимые, что доставались ему; ненавидели за то, что он всегда мчался впереди упряжки, а его развевающийся пышный хвост и вечно убегающий круп неотступно бесили им глаза.

И Белый Клык платил им столь же лютой ненавистью. Быть вожаком упряжки не приносило ему ни малейшей радости. Быть вынужденным спасаться бегством от воющей своры, в которой не было ни одной собаки, которую он за три года не потрепал бы и не подчинил, — это было почти свыше его сил. Но приходилось терпеть или гибнуть, а жизнь, что бурлила в нём, погибать не желала. В тот самый миг, когда Мит-са давал команду трогаться, вся упряжка с жадным, злобным лаем кидалась вслед за Белым Клыком.

Защиты для него не было. Обернись он на них — Мит-са хлестнул бы его жгучим ремнём бича по морде. Оставалось лишь одно — бежать. Хвостом и крупом было не встретить эту воющую ораву. То было плохое оружие против множества беспощадных клыков. И он бежал, с каждым прыжком попирая собственную природу и гордость, и прыгал так целыми днями.

Нельзя попирать веления своей природы без того, чтобы эта природа не обратилась против тебя самого. Такой поворот подобен волосу, которому положено расти наружу из тела, но который вдруг противоестественно заворачивает вспять и врастает внутрь — саднящая, нарывающая, гнойная язва. Так было и с Белым Клыком. Всё естество его рвалось броситься на свору, что лаяла у его пяток, но воля богов гласила иное; а за этой волей, чтобы её утвердить, стоял бич из оленьих жил с его кусачим тридцатифутовым ремнём. И Белому Клыку оставалось лишь исходить горечью в сердце да вынашивать злобу и ненависть, соразмерные свирепости и неукротимости его натуры.

Если и было на свете существо, ставшее врагом своего рода, то это был Белый Клык. Он не просил пощады и сам её не давал. Зубы своры вечно калечили и рвали его, но и он вечно оставлял на своре свои метки. В отличие от большинства вожаков, которые, когда разбивали лагерь и собак распрягали, жались поближе к богам под защиту, Белый Клык такой защитой брезговал. Он смело расхаживал по лагерю и по ночам вершил расправу за то, что терпел днём. В ту пору, когда он ещё не был вожаком, свора приучилась убираться с его дороги. Но теперь всё переменилось. Раззадоренные погоней за ним, длившейся целый день, подхлёстнутые изнутри неотступно врезавшимся им в мозг зрелищем его бегства, опьянённые чувством превосходства, что упивались весь день, собаки уже не могли заставить себя уступать ему дорогу. Стоило ему появиться среди них, как непременно вспыхивала свара. Путь его отмечался рычанием, лязганьем и злобным ворчанием. Самый воздух, которым он дышал, был пропитан ненавистью и злобой, и это лишь распаляло ненависть и злобу в нём самом.

Когда Мит-са выкрикивал команду упряжке остановиться, Белый Клык повиновался. Поначалу это доставляло другим собакам немало бед. Все они кидались на ненавистного вожака — и тут же оказывались посрамлены. Ибо позади него был Мит-са, и в руке у него свистел огромный бич. Так собаки поняли, что, когда упряжка останавливается по команде, Белого Клыка трогать нельзя. Но если Белый Клык останавливался без команды, тогда им дозволялось наброситься на него и растерзать, коли выйдет. Раза два хлебнув такого, Белый Клык больше никогда не останавливался без приказа. Учился он быстро. Иначе и быть не могло: чтобы выжить в тех необычайно суровых условиях, в каких была отпущена ему жизнь, он должен был учиться быстро.

Но одного урока собаки так и не смогли усвоить — оставлять его в покое в лагере. Каждый день, преследуя его и с лаем бросая ему вызов, они стирали урок минувшей ночи, и той же ночью урок приходилось затверживать заново, чтобы тут же снова его забыть. К тому же неприязнь их к нему держалась на чём-то более стойком. Они чуяли между собой и им различие по самой породе — а этого одного уже довольно было для вражды. Как и он, они были прирученными волками. Но приручали их уже много поколений. Немало от Дикой природы было утрачено ими, так что Дикая природа была для них неведомым, ужасным, вечно грозящим и вечно враждебным началом. А в нём — в облике его, повадках и порывах — Дикая природа всё ещё жила. Он был её символом, её воплощением: так что, оскаливая на него зубы, они защищались от сил разрушения, притаившихся в тенях леса и во мраке за пределами костра.

Но одному собаки всё же научились — держаться вместе. Белый Клык был слишком грозен, чтобы кто-нибудь из них решился встретить его один на один. Они шли на него всей сворой, иначе он передушил бы их поодиночке в одну ночь. А так убить их ему не удавалось. Он мог сбить собаку с ног, но свора наваливалась на него прежде, чем он успевал довершить дело смертельным ударом в горло. При первом же намёке на схватку вся упряжка сбивалась в кучу и обращалась к нему мордами. Между собой собаки грызлись, но эти ссоры забывались, едва назревала беда с Белым Клыком.

С другой стороны, как они ни старались, убить Белого Клыка им было не под силу. Он был для них слишком быстр, слишком грозен, слишком хитёр. Он избегал тесных мест и всегда пятился прочь, когда они норовили его окружить. А уж сбить его с ног не было среди них собаки, способной на такое. Лапы его цеплялись за землю с той же цепкостью, с какой сам он цеплялся за жизнь. Впрочем, жизнь и твёрдость лап в этой нескончаемой войне со сворой были одно и то же, и никто не знал этого лучше Белого Клыка.

Так стал он врагом своего рода — прирученных волков, размягчённых огнями человека, ослабевших под сенью человеческой силы. Белый Клык был озлоблен и неумолим. Из такой глины он был вылеплен. Он объявил кровную месть всем собакам. И столь свирепо он вёл эту месть, что даже Серый Бобр, сам лютый дикарь, не мог не дивиться его ярости. Никогда, клялся он, не было подобного зверя; и индейцы в чужих селениях клялись в том же, слушая рассказы о том, скольких их собак он загубил.

Когда Белому Клыку было около пяти лет, Серый Бобр взял его в новое большое путешествие, и долго потом помнили, какое опустошение учинил он среди собак многих селений вдоль Маккензи, за Скалистыми горами и вниз по Поркьюпайну до Юкона. Он упивался местью, которую вершил над своим родом. То были обыкновенные, ничего не подозревающие собаки. Они не были готовы к его стремительности и прямоте, к нападению без предупреждения. Они не знали, кто он такой — молния резни. Они щетинились навстречу ему, вытягивая ноги и вызывающе задираясь, а он, не тратя времени на затейливые вступления, срывался с места, как стальная пружина, и вцеплялся им в горло, губя их прежде, чем они успевали понять, что происходит, пока они ещё оставались в тисках изумления.

Он стал искусным бойцом. Он берёг силы. Никогда не расходовал их зря, никогда не сцеплялся в возню. Для этого он был слишком стремителен, а если промахивался, то так же стремительно отскакивал. Волчье отвращение к ближнему бою было развито в нём в необычайной степени. Он не переносил долгого соприкосновения с чужим телом. От этого веяло опасностью. Это доводило его до неистовства. Он должен был вырваться, освободиться, стоять на своих ногах, не касаясь ничего живого. То была всё та же Дикая природа, что всё ещё цеплялась за него, утверждая себя через него. Чувство это обострила бродячая, отверженная жизнь, что он вёл со щенячьих дней. Опасность таилась в прикосновениях. То был капкан, вечный капкан, и страх перед ним залёг глубоко в самой его жизни, вплёлся в самые волокна его существа.

Оттого-то у чужих собак, с которыми он сталкивался, не было против него ни единого шанса. Он ускользал от их клыков. Он либо доставал их, либо уходил — и в том и в другом случае оставаясь невредим. В естественном порядке вещей бывали и исключения. Случалось, что несколько собак, разом навалившись, успевали изрядно его отделать, прежде чем он вырывался; случалось, что и одна собака оставляла на нём глубокую отметину. Но то были случайности. В основном же боец из него вышел столь искусный, что он шёл своей дорогой невредимым.

Другим его преимуществом было верное чутьё на время и расстояние. Не то чтобы он делал это осознанно. Он ничего не высчитывал. Всё выходило само собой. Глаза его видели верно, а нервы верно доносили увиденное до мозга. Все части его были прилажены лучше, чем у обычной собаки. Они работали слаженнее и ровнее. Согласованность нервов, ума и мышц была у него лучше, куда лучше. Когда глаза его доносили до мозга движущийся образ какого-нибудь действия, мозг без всякого сознательного усилия знал, каким пространством ограничено это действие и сколько времени нужно на его завершение. Так он умел уклониться от прыжка другой собаки или от удара её клыков и в тот же самый миг успевал уловить ничтожную долю времени, чтобы нанести собственный удар. И телом, и мозгом он был механизмом более совершенным. Не то чтобы его следовало за это хвалить. Просто природа обошлась с ним щедрее, чем с обычным зверем, — только и всего.

Летом Белый Клык добрался до форта Юкон. Серый Бобр пересёк великий водораздел между Маккензи и Юконом ещё поздней зимой, а весну провёл на охоте среди западных отрогов Скалистых гор. Затем, после ледохода на Поркьюпайне, он выстроил каноэ и спустился по этой реке до того места, где она сливается с Юконом чуть ниже Полярного круга. Здесь стоял старый форт Компании Гудзонова залива; здесь было много индейцев, много еды и небывалое оживление. Стояло лето 1898 года, и тысячи золотоискателей поднимались по Юкону к Доусону и Клондайку. До цели им оставались ещё сотни миль, и всё же многие были в пути уже год, и меньшее, что кто-либо из них прошёл, чтобы забраться так далеко, составляло пять тысяч миль, а иные явились с другого конца света.

Здесь Серый Бобр и остановился. Слух о золотой лихорадке дошёл до его ушей, и он пришёл с несколькими тюками мехов и ещё одним — с рукавицами и мокасинами, сшитыми на жилах. Он не решился бы на столь долгий путь, если бы не рассчитывал на щедрую прибыль. Но то, на что он рассчитывал, оказалось ничем в сравнении с тем, что он выручил. Самые смелые его мечты не заходили дальше ста процентов прибыли; он же получил тысячу процентов. И, как истый индеец, он засел торговать бережно и неспешно, пусть даже на то, чтобы сбыть весь товар, ушло бы всё лето и вся зима впридачу.

Именно в форте Юкон Белый Клык впервые увидел белых людей. По сравнению с индейцами, которых он знал, они были для него иным родом существ, племенем высших богов. Они казались ему обладателями высшей силы, а именно на силе и зиждется божественность. Белый Клык не рассуждал об этом, не делал в уме отчётливого вывода, что белые боги могущественнее. То было чувство, не более того, — и всё же не менее сильное оттого. Как в щенячестве нависавшие громады вигвамов, воздвигнутых человеком, действовали на него как явления силы, так теперь действовали на него дома и огромный форт, весь из массивных брёвен. Вот где была сила. Эти белые боги были могучи. Они владели материей куда полновластнее, чем боги, которых он знал, среди которых самым могучим был Серый Бобр. И всё же Серый Бобр был точно бог-дитя среди этих белокожих.

Разумеется, Белый Клык лишь чувствовал всё это. Он не сознавал этого. Но животные действуют куда чаще по чувству, нежели по мысли; и всякий поступок, что совершал теперь Белый Клык, покоился на чувстве, что белые люди — высшие боги. Прежде всего он их очень остерегался. Кто мог сказать, какие неведомые ужасы таились в них, какие неведомые муки они способны причинить. Ему хотелось наблюдать за ними, но он боялся, что они его заметят. В первые несколько часов ему довольно было прокрадываться вокруг и следить за ними с безопасного расстояния. Потом он увидел, что собакам, что были рядом с ними, не приключается никакого вреда, и подобрался поближе.

В свою очередь и он был для них предметом великого любопытства. Его волчий облик сразу бросился им в глаза, и они указывали на него друг другу. Это указывание пальцами насторожило Белого Клыка, и, когда они пытались подойти к нему, он скалил зубы и пятился прочь. Ни одному не удалось положить на него руку, и хорошо, что не удалось.

Белый Клык вскоре узнал, что этих богов здесь жило совсем немного — не больше дюжины. Каждые два-три дня к берегу подходил пароход (ещё одно, исполинское явление силы) и стоял по нескольку часов. Белые люди сходили с этих пароходов и снова уплывали на них. Этих белых людей, казалось, было несметное множество. В первый же день он повидал их больше, чем видел индейцев за всю свою жизнь; и день за днём они всё поднимались по реке, останавливались, а потом уходили вверх по реке и скрывались из виду.

Но, при всём всемогуществе белых богов, собаки их немногого стоили. Это Белый Клык быстро обнаружил, сойдясь с теми, что сходили на берег вместе с хозяевами. Они были всех мастей, обличий и размеров. Одни были коротконогие — слишком коротконогие; другие — длинноногие, слишком длинноногие. Вместо меха у них была шерсть, а у некоторых и шерсти-то почти не было. И ни одна из них не умела драться.

Как врагу всего собачьего племени, Белому Клыку сам бог велел с ними драться. Он и дрался, и очень скоро проникся к ним великим презрением. Они были изнеженны и беспомощны, поднимали много шума и неуклюже барахтались, пытаясь взять грубой силой то, чего он добивался ловкостью и хитростью. Они с рёвом кидались на него. Он отскакивал в сторону. Они не понимали, куда он делся; и в этот самый миг он бил их в плечо, сбивал с ног и наносил удар в горло.

Иной раз удар этот удавался, и сражённый пёс катился в грязь, чтобы тут же быть настигнутым и разорванным в клочья сворой индейских собак, поджидавших своего часа. Белый Клык был мудр. Он давно усвоил, что боги приходят в ярость, когда убивают их собак. Белые люди не были исключением из этого правила. А потому он довольствовался тем, что, повалив одну из их собак и распоров ей горло, отступал назад и предоставлял своре довершить жестокое дело. И тогда-то белые люди набрасывались на свору, обрушивая на неё всю тяжесть своего гнева, а Белый Клык выходил сухим из воды. Он держался поодаль и наблюдал, как на его собратьев сыплются камни, палки, топоры и всякого рода оружие. Белый Клык был весьма мудр.

Но и собратья его набирались мудрости на свой лад; и в этом Белый Клык мудрел вместе с ними. Они узнали, что позабавиться можно, лишь когда пароход только-только пристаёт к берегу. После того как двух-трёх первых чужих собак валили и приканчивали, белые люди спешно загоняли своих зверей обратно на борт и жестоко мстили обидчикам. Один белый человек, у которого на глазах разорвали его собаку — сеттера, — выхватил револьвер. Он выстрелил быстро, шесть раз, и шестеро из своры остались лежать мёртвыми или издыхающими — новое проявление могущества, глубоко запавшее в сознание Белого Клыка.

Белому Клыку всё это доставляло удовольствие. Он не любил своих сородичей и был достаточно смышлён, чтобы уберечься от увечий самому. Поначалу истребление собак белых людей было для него развлечением. Со временем оно стало его ремеслом. Дела у него никакого не было. Серый Бобр был занят торговлей и наживал богатство. Вот Белый Клык и слонялся у пристани вместе с непутёвой шайкой индейских собак, поджидая пароходы. С прибытием парохода начиналась потеха. Через несколько минут, когда белые люди приходили в себя от неожиданности, шайка разбегалась. Забава кончалась — до прибытия следующего парохода.

Однако вряд ли можно сказать, что Белый Клык был членом этой шайки. Он не смешивался с нею, а держался особняком, всегда сам по себе, и даже внушал ей страх. Правда, он работал заодно с нею. Он затевал ссору с чужим псом, пока шайка выжидала. И когда он валил чужака, шайка бросалась его добивать. Но столь же верно и то, что тогда он отходил в сторону, оставляя шайку принимать кару разгневанных богов.

Затевать эти ссоры не составляло большого труда. Всё, что от него требовалось, когда чужие собаки сходили на берег, — это показаться им на глаза. Завидев его, они кидались на него. Так велел им инстинкт. Он был Дикой глушью — неведомым, ужасным, вечно грозящим, тем, что рыскало во мраке вокруг костров первобытного мира, когда они, жавшиеся к огню, заново перекраивали свои инстинкты, научаясь бояться той Дикой глуши, из которой вышли и которую покинули и предали. Из поколения в поколение, сквозь все поколения, этот страх перед Дикой глушью впечатывался в их природу. Веками Дикая глушь означала ужас и погибель. И всё это время им дозволялось хозяевами убивать порождения Дикой глуши. Делая это, они оберегали и самих себя, и богов, чьё общество разделяли.

И вот эти собаки, только-только явившиеся из изнеженного южного мира, сбегая по сходням на берег Юкона, стоило им завидеть Белого Клыка, испытывали непреодолимое побуждение броситься на него и растерзать. Пусть они были выращены в городах, но врождённый страх перед Дикой глушью жил в них всё равно. Не одними своими глазами видели они волчье существо, стоявшее перед ними при ясном свете дня. Они видели его глазами своих предков, и по унаследованной памяти признавали в Белом Клыке волка, и вспоминали древнюю вражду.

И всё это делало дни Белого Клыка приятными. Если один его вид гнал этих чужих собак на него — тем лучше для него и тем хуже для них. Они смотрели на него как на законную добычу, и как на законную добычу смотрел он на них.

Недаром впервые увидел он свет в глухом логове и провёл свои первые схватки с куропаткой, лаской и рысью. И недаром его щенячья пора была отравлена гонениями Лип-Липа и всей щенячьей своры. Всё могло сложиться иначе, и тогда сам он был бы иным. Не будь на свете Лип-Липа, он провёл бы своё щенячество с другими щенками и вырос бы больше похожим на собаку и с большей приязнью к собакам. Обладай Серый Бобр лотом привязанности и любви, он мог бы измерить глубины натуры Белого Клыка и поднять на поверхность всякого рода добрые качества. Но всё сложилось не так. Глину, из которой был вылеплен Белый Клык, мяли до тех пор, пока он не стал таким, каким стал, — угрюмым и одиноким, чуждым любви и свирепым, врагом всего своего племени.