Capítulo 1 de 25

Часть I. Глава I. По следу мяса

Тёмный еловый лес хмуро глядел с обоих берегов замёрзшего русла. Недавний ветер сорвал с деревьев белый покров инея, и в меркнущем свете они словно клонились друг к другу, чёрные и зловещие. Безмолвие, необъятное, царило над землёй. Сама земля была пустыней — безжизненной, недвижной, такой одинокой и стылой, что дух её был даже не духом печали. В нём чудился намёк на смех, но смех этот был страшнее всякой печали — смех, безрадостный, как усмешка сфинкса, смех, холодный, как мороз, и причастный к суровости всего непреложного. То была властная, никому не передаваемая мудрость вечности, смеявшаяся над тщетой жизни и над её усилиями. То была Глушь — дикая, оледеневшая сердцем Северная глушь.

И всё же в этой земле была жизнь, бросавшая ей вызов. По замёрзшему руслу с трудом пробиралась вереница похожих на волков собак. Их щетинистая шерсть заиндевела. Дыхание застывало в воздухе, едва вырвавшись изо рта, вздымалось клубами пара, оседало на шерсти и обращалось в кристаллики инея. На собаках была кожаная упряжь, кожаные постромки тянулись к волочившимся сзади нартам. Нарты были без полозьев. Сделанные из прочной берёсты, они всей плоскостью лежали на снегу. Передний край их загибался кверху свитком, чтобы подминать под себя вал рыхлого снега, что вздымался перед ними, точно волна. На нартах, крепко притянутый ремнями, покоился длинный, узкий продолговатый ящик. Были там и другие вещи — одеяла, топор, кофейник и сковорода; но всё пространство занимал этот длинный, узкий продолговатый ящик, и он бросался в глаза первым.

Впереди собак, на широких лыжах-снегоступах, тяжело шагал человек. Позади нарт с трудом брёл второй. А на нартах, в ящике, лежал третий, чей труд был окончен, — человек, которого Глушь одолела и сломила, пока не отняла у него силу двигаться и бороться навсегда. Глушь не любит движения. Жизнь для неё — оскорбление, ибо жизнь есть движение; а Глушь неизменно стремится уничтожить движение. Она сковывает воду, чтобы та не бежала к морю; она гонит сок из деревьев, покуда те не промёрзнут до могучей своей сердцевины; но с наибольшей яростью и беспощадностью Глушь травит и гнёт к покорности человека — человека, самое неугомонное из всего живого, вечно бунтующего против приговора, гласящего, что всякое движение в конце концов должно прийти к неподвижности.

Но впереди и позади, неустрашимые и несломленные, шагали двое, кто ещё не был мёртв. Тела их были укутаны в мех и мягко выделанную кожу. Ресницы, щёки и губы так обросли кристалликами от замёрзшего дыхания, что лиц было не разглядеть. От этого казалось, будто на них призрачные маски, будто это гробовщики в мире теней хоронят некий призрак. Но под всем этим они были люди, проникшие в край запустения, насмешки и безмолвия, — крохотные искатели приключений, дерзнувшие на исполинскую затею, помериться силами с миром столь же далёким, чуждым и бездыханным, как бездны космоса.

Они шли молча, сберегая дыхание для труда своих тел. Со всех сторон обступало их безмолвие, давя на них ощутимой тяжестью. Оно действовало на их разум, как многотонные толщи глубокой воды давят на тело водолаза. Оно расплющивало их бременем нескончаемой необъятности и неизменного приговора. Оно вытесняло их в самые дальние тайники собственного разума, выжимая из них, точно сок из виноградин, все ложные порывы, восторги и непомерное самомнение человеческой души, покуда они не осознавали себя ничтожными и малыми — пылинками, крупицами, что движутся со слабой хитростью и малой мудростью среди игры и взаимодействия великих слепых стихий и сил.

Прошёл час, за ним другой. Бледный свет короткого бессолнечного дня уже начинал меркнуть, когда в застывшем воздухе поднялся далёкий слабый вопль. Он взмыл стремительным взлётом, достиг высшей своей ноты, где задержался, трепещущий и напряжённый, а затем медленно угас. То мог бы быть плач заблудшей души, не будь в нём некой скорбной свирепости и голодной алчбы. Передний человек повернул голову, и глаза его встретились с глазами того, кто шёл сзади. И над узким продолговатым ящиком они кивнули друг другу.

Второй вопль возник, пронзив безмолвие иглистой пронзительностью. Оба определили, откуда шёл звук. Он донёсся сзади, откуда-то из снежной пустыни, которую они только что миновали. Поднялся третий, ответный вопль — тоже сзади и левее второго.

— Они гонятся за нами, Билл, — сказал передний.

Голос его прозвучал хрипло и нереально, и говорил он, как видно, с усилием.

— Мяса-то мало, — отозвался его товарищ. — Уж сколько дней ни единого заячьего следа не видал.

После этого они больше не заговаривали, хотя чутко ловили ухом охотничьи завывания, что всё поднимались у них за спиной.

С наступлением темноты они свернули собак в купу елей на краю русла и разбили лагерь. Гроб, поставленный у огня, служил и сиденьем, и столом. Собаки-волки, сбившись по ту сторону костра, рычали и грызлись между собой, но не выказывали ни малейшей охоты убредать в темноту.

— Сдаётся мне, Генри, они уж больно близко к костру жмутся, — заметил Билл.

Генри, склонившись над огнём и придавливая кофейник куском льда, кивнул. Заговорил же он только тогда, когда уселся на гроб и принялся за еду.

— Знают, где шкура целее будет, — сказал он. — Лучше жрать корм, чем самим стать кормом. Хитры они, эти псы.

Билл покачал головой:

— Ну, не знаю.

Товарищ поглядел на него с любопытством:

— Первый раз слышу, чтоб ты сомневался в их хитрости.

— Генри, — проговорил тот, неторопливо жуя бобы, — ты, часом, не приметил, как эти псы взбеленились, когда я их кормил?

— Да, крутились больше обычного, — согласился Генри.

— Сколько у нас собак, Генри?

— Шесть.

— Так вот, Генри... — Билл на миг умолк, чтобы слова его прозвучали весомее. — Как я и говорил, Генри, у нас шесть собак. Достал я из мешка шесть рыбин. Каждой собаке дал по рыбине, и, Генри, одной рыбины мне не хватило.

— Обсчитался ты.

— У нас шесть собак, — бесстрастно повторил тот. — Достал я шесть рыбин. Одноухому рыбы не досталось. Я потом опять полез в мешок и дал ему его рыбину.

— У нас всего шесть собак, — сказал Генри.

— Генри, — продолжал Билл, — не скажу, что все они были собаки, но семеро тварей рыбу получили.

Генри перестал есть, глянул через костёр и пересчитал собак.

— Сейчас их только шесть, — сказал он.

— Я видел, как та, седьмая, удрала по снегу, — с хладнокровной уверенностью объявил Билл. — Я видел семерых.

Генри посмотрел на него с состраданием и сказал:

— До чего же я обрадуюсь, когда эта поездка кончится.

— Это ты к чему? — насторожился Билл.

— К тому, что от этого нашего груза у тебя нервы шалят, вот тебе и мерещится всякое.

— Я и сам про то думал, — серьёзно ответил Билл. — Потому, как увидел, что она удрала по снегу, я поглядел на снег и увидел её следы. Потом пересчитал собак — их опять было шесть. Следы и сейчас на снегу. Хочешь поглядеть? Я тебе покажу.

Генри ничего не ответил, а молча жевал, покуда, покончив с едой, не завершил трапезу последней кружкой кофе. Он утёр рот тыльной стороной ладони и сказал:

— Значит, ты думаешь, это был...

Долгий протяжный вой, свирепо-тоскливый, откуда-то из темноты прервал его. Он остановился, вслушиваясь, а потом договорил, махнув рукой в сторону, откуда шёл вой:

— ...один из этих?

Билл кивнул.

— Да уж скорее так, чем ещё как. Ты и сам приметил, какой переполох устроили псы.

Вопль за воплем и ответные вопли обращали безмолвие в сущий бедлам. Со всех сторон поднимались крики, и собаки, выдавая свой страх, жались друг к другу и так близко к огню, что шерсть на них опаляло жаром. Билл подбросил дров и лишь потом закурил трубку.

— Что-то ты, я гляжу, приуныл, — сказал Генри.

— Генри... — Он задумчиво посасывал трубку, прежде чем продолжить. — Генри, а я вот думал, до чего же ему повезло больше, чем повезёт когда-нибудь тебе или мне.

Он указал на третьего, ткнув большим пальцем вниз, на ящик, служивший им сиденьем.

— Ты да я, Генри, когда помрём, так ещё за счастье почтём, коли наберётся камней завалить наши туши, чтоб собаки до них не добрались.

— Да только нет у нас ни родни, ни денег, ничего этого, как у него, — возразил Генри. — Похороны за тридевять земель нам с тобой, положим, не по карману.

— Вот чего я в толк не возьму, Генри: с чего этакий малый, у себя дома лорд там или вроде того, которому сроду не приходилось думать ни о харчах, ни об одеялах, — с чего его понесло шататься по этим богом забытым краям земли? Вот чего я никак не пойму.

— Пожалуй, дожил бы он до седых волос, останься дома, — согласился Генри.

Билл раскрыл было рот, но передумал. Вместо этого он указал на стену тьмы, что напирала на них со всех сторон. В непроглядной черноте не было ни намёка на очертания; виднелась лишь пара глаз, тлеющих, как живые угли. Генри кивком показал на вторую пару, потом на третью. Кольцо горящих глаз сомкнулось вокруг их лагеря. То тут, то там пара глаз перемещалась или пропадала, чтобы миг спустя вспыхнуть вновь.

Тревога собак всё нарастала, и вдруг, в порыве внезапного страха, они кинулись гурьбой на ближнюю к людям сторону костра, ползая и жмясь к их ногам. В сумятице одну из собак опрокинуло на самый край огня, и она взвизгнула от боли и страха, а воздух наполнился запахом палёной шерсти. От переполоха кольцо глаз на миг беспокойно заколыхалось и даже слегка отступило, но, едва собаки притихли, снова сомкнулось.

— Генри, вот беда — что патронов не осталось.

Билл докурил трубку и помогал товарищу расстелить меховую подстилку и одеяло поверх еловых веток, которые он ещё до ужина набросал на снег. Генри буркнул что-то и принялся расшнуровывать мокасины.

— Сколько, говоришь, у тебя патронов осталось? — спросил он.

— Три, — донеслось в ответ. — А хотел бы я, чтоб их было триста. Уж я бы им показал, будь они прокляты!

Он злобно погрозил кулаком горящим глазам и стал заботливо пристраивать мокасины перед огнём.

— И хоть бы этот мороз спал, — продолжал он. — Вот уже две недели пятьдесят ниже нуля держится. И зачем только я в эту дорогу пустился, Генри. Не по душе мне всё это. Неспокойно как-то на сердце. И раз уж я загадываю, так пусть бы поездка эта уже кончилась, и сидели бы мы с тобой сейчас у огня в форте Мак-Герри да играли в криббедж — вот чего бы я хотел.

Генри буркнул и залез под одеяло. Уже задрёмывая, он был разбужен голосом товарища.

— Слышь, Генри, а вот та, что прибегала и рыбу получила, — чего это собаки на неё не набросились? Вот что меня гложет.

— Слишком уж ты много себя гложешь, Билл, — сонно отозвался Генри. — Раньше ты таким не был. Замолчи-ка теперь да спи, и к утру всё как рукой снимет. Живот у тебя не в порядке, вот что тебя гложет.

Люди спали, тяжело дыша, бок о бок под одним покрывалом. Костёр угасал, и кольцо горящих глаз, что они замкнули вокруг лагеря, стягивалось всё теснее. Собаки от страха сбились в кучу, порой угрожающе рыча, едва какая-нибудь пара глаз подступала ближе. Один раз галдёж их стал так громок, что Билл проснулся. Он осторожно выбрался из-под одеяла, стараясь не потревожить сон товарища, и подбросил дров в огонь. Когда пламя разгорелось, кольцо глаз отодвинулось дальше. Он мельком глянул на сбившихся в кучу собак. Протёр глаза и пригляделся к ним внимательнее. Потом снова заполз под одеяло.

— Генри, — сказал он. — Эй, Генри.

Генри застонал, переходя от сна к бодрствованию, и спросил:

— Ну что там опять?

— Ничего, — донеслось в ответ, — только их снова семь. Я вот только что сосчитал.

Генри принял это известие ворчанием, которое перешло в храп, едва он вновь погрузился в сон.

Поутру первым проснулся Генри и поднял товарища с постели. До рассвета оставалось ещё три часа, хотя было уже шесть; и в темноте Генри принялся готовить завтрак, покуда Билл скатывал одеяла и снаряжал нарты к упряжке.

— Слышь, Генри, — вдруг спросил он, — сколько, говоришь, у нас собак?

— Шесть.

— А вот и нет, — торжествующе провозгласил Билл.

— Опять семь? — осведомился Генри.

— Нет, пять; одной недостаёт.

— Ах, чёрт! — гневно вскричал Генри и, бросив стряпню, подошёл пересчитать собак.

— Твоя правда, Билл, — заключил он. — Фэтти пропал.

— И удрал-то он, как молния смазанная, стоило ему сорваться. За дымом не углядишь.

— Никакого спасенья, — заключил Генри. — Проглотили его живьём. Держу пари, он ещё скулил, пока катился им в глотки, будь они прокляты!

— Всегда он был дурной пёс, — сказал Билл.

— Да только ни один дурной пёс не бывает так глуп, чтоб этак вот пойти да покончить с собой. — Он окинул остаток упряжки оценивающим взглядом, разом схватывающим главные повадки каждого зверя. — Держу пари, никто из остальных так не сделает.

— Их и дубиной от костра не отгонишь, — согласился Билл. — Я всегда думал, что с Фэтти всё одно что-то неладно.

И такова была эпитафия мёртвому псу на тропе Северной глуши — не более скупая, чем эпитафия многим другим псам, да и многим людям.