Зонт, или Как я одну покупку от самого дождя уберегал

Культурным человеком я, братцы мои, всегда желал казаться. Не быть — это дело хлопотное и денег стоит, — а именно казаться. Тихо, без нахальства. Другой прет свою культуру локтями, в самое лицо тебе сует: я, дескать, оперу слушал, я, дескать, Тургенева в подлиннике. А я не таковский. Мне надо, чтоб вещь за меня говорила. Сама. Молча.

И вот надумал я прикупить зонт.

Зашел в комиссионный на углу, где прежде галантерея была. Стоит он там, в углу, у окна. Черный, шелковый, ручка под кость, а на конце костяной такой набалдашник — не зонт, а прямо трость с характером. Приказчик — личность юркая, в нарукавниках — снял его с крюка, повертел, да к свету поднес.

«Это, — говорит, — гражданин, не зонт. Это, можно сказать, сопровождение вашей личности в сырую погоду. Шелк натуральный. Берите, не раздумывая. Восемь рублей двадцать».

Восемь двадцать! Я, конечно, крякнул. Деньги немалые — это полпайка, если вдуматься. Но тут во мне гордость заиграла, и в груди что-то дернулось, как рыба на крючке. Купил. Вынес на улицу, прижал к боку — и будто меня подменили. Иду по Садовой, а внутри поет.

И вот, братцы мои, тут самое главное. Зонт этот я решил беречь.

Беречь — это у меня, надо сказать, устройство такое. Другой купит вещь и давай ее трепать: ходит под дождем, машет, лужи меряет. А через месяц — одни спицы да позор. Я же рассудил по-научному: шелк от сырости садится и преет. Стало быть, зонт под дождем раскрывать — только портить. Логика железная, не подкопаешься.

И стал я с ним ходить. Закрытым. В самый ливень. Идут люди, прячутся под навесы, воротники подняли, а я иду себе посередке, под струями, и зонт при мне — сухой, аккуратный, в чехольчике. Как знамя. Течет с меня в три ручья, зато зонт нетронутый, целехонький, культурный.

Соседка моя, Пелагея Фроловна, с кухни глядит в окно и крестится.

«Ты, Иван Кузьмич, — говорит, — либо святой, либо дурак. Зонт-то на что?»

«Это, — отвечаю ей с достоинством, — не вашего кухонного ума дело. Зонт имеет вид. А вид беречь надо».

И вот вышел случай показать этот самый вид на людях. Пригласили меня на именины к Марье Васильевне, что в двенадцатой квартире. Собралось человек десять, все с претензией. В прихожей — гора: галоши грудой, пальто на крюках, а зонты в углу, в кадке из-под фикуса, стоят букетом. Я свой тоже туда сунул. С краешку. И весь вечер нет-нет да и погляжу: тут ли.

Пировали культурно. Пел кто-то под гитару, холодец хвалили. А за окном, слышу, разошлось — хлещет, по жести барабанит. Ну, думаю, вот он, мой час. Все под этим дождем размокнут, как просфоры, а я выйду — барин барином.

Стали расходиться. Пошла в прихожей толкотня, суета, галоши перепутали — крик, смех. Гляжу — а в кадке зонтов-то уже не букет, а два штуки осталось. И оба на мой похожи: черные, с костью. Тут во мне справедливость поднялась.

«Стоп, — говорю, — граждане. Который тут мой — я по ручке чую. Прошу не хватать чужого!»

Подошел один, в пенсне, Аркадий Петрович, бухгалтер. Тоже вцепился.

«Позвольте, — шипит, — это мой. У моего набалдашник с трещинкой».

«А у моего, — я ему, — без трещинки! Потому что я свой берегу, а вы, видать, трепали!»

Словом, повздорили мы с ним крепко, чуть за грудки не взялись. Марья Васильевна бегает, руки ломает. Кончилось тем, что нашелся третий зонт — под вешалкой закатился, — и оказался он Аркадия Петровича, с трещинкой. А мой, стало быть, тот самый, целый, нетронутый. Я его к груди прижал, оглядел торжествующе всю прихожую и выплыл на крыльцо. С достоинством.

А на крыльце — потоп. Хлещет, как из брандспойта.

И вот тут, братцы мои, я решился. Весь вечер, думаю, терпел, берег — а теперь раскроюсь перед всем честным народом, разом. Они-то под навесом жмутся, а я — фррр! — и поплыву, аки лебедь.

Встал я на самую верхнюю ступеньку, на всеобщее обозрение. Нажал на кнопочку. Зонт дернулся, крякнул — и раскрылся.

А в нем дыры.

Не дырочки — дырищи. Шелк по спицам клочьями висит, будто моль целый полк на нем квартировала. Приказчик-то, юркая душа, продал мне мертвеца, а я его полгода сухим нянчил, под чехлом, и ни разу, дурак, не раскрыл — проверить. Потому — берег.

Стою я под этим решетом, вода сквозь дыры сыплется мне прямехонько за воротник, тонкими такими струйками, обстоятельно. А вся именинная публика с крыльца глядит и помирает. Аркадий Петрович — тот со своей трещинкой под навесом стоит, сухонький, и в кулак хрюкает.

«Что ж вы, Иван Кузьмич, — кричит, — вид-то свой не бережете? Мокнете!»

И знаете, братцы мои, что обиднее всего? Что был бы я, как все люди, — трепал бы зонт по лужам с первого дня, — я б эти дыры еще в сентябре заметил и приказчику бы их в нос ткнул. А так — сберег. Начисто сберег. До самой, можно сказать, истины.

Теперь хожу без зонта. Просто так мокну. Зато честно.