Журнал о трезвости впервые напечатал «Москву — Петушки». Да, серьёзно

Представьте редакцию журнала «Трезвость и культура». Конец восьмидесятых, антиалкогольная кампания ещё дышит, на столах — графики вреда от самогона и письма трудящихся. И вот в эту святую святых приходит поэма, герой которой за один рейс электрички выпивает столько, что хватило бы уложить небольшой колхоз. Её берут. Печатают. Это не анекдот, а факт: в 1988 году, урезанную и с оговорками, «Москву — Петушки» впервые легально увидел советский читатель — и увидел именно там, в журнале о трезвости.

Абсурд? Безусловно. Но с абсурдом Венедикт Ерофеев дружил всю жизнь, и дружба эта была взаимной.

Родился он 24 октября 1938 года на станции Нива-2 — это Кольский север, Мурманская область, край, где зима тянется ровно до тех пор, пока ей самой не надоест. Отца, железнодорожного начальника, арестовали, когда мальчик был совсем крохой; мать осталась с детьми одна, и часть детства Венедикт провёл в детском доме. Звучит как заготовка для мрачной саги, но дальше — сюрприз: школу он окончил с золотой медалью и поступил на филологический факультет МГУ. Золотой мальчик, надежда, будущий кандидат наук (так, во всяком случае, казалось со стороны). Продержался недолго. В 1957-м его отчислили — биографы сходятся на том, что за пропуски военной подготовки, — а потом были педагогические институты в Орехово-Зуеве, Коломне, Владимире, и из каждого он вылетал с изяществом человека, который заранее знал, чем всё кончится.

Дальше — трудовая книжка, которой позавидует любой автор плутовского романа. Грузчик. Истопник. Помощник бурильщика. Кабельщик-спайщик: с бригадой он мотался по стране, прокладывая линии связи, и жил в вагончиках и бытовках, где единственной роскошью была тишина. А ещё — приёмщик винной посуды. Вы только вдумайтесь: будущий классик русской литературы принимает у населения пустые бутылки. Лучшего начала для биографии не придумал бы и сценарист, перепивший накануне.

Зимой 1970 года, урывая время между сменами на кабельных работах, он написал вещь, ради которой, собственно, и стоило всё это — отчисления, стеклотара, дальние дороги. Рукопись пошла по рукам. Самиздат, машинописные копии (слепые, пятые, десятые — те, где буквы уже плыли), чтение до утра на чужих кухнях. В 1973 году поэму напечатал израильский журнал «Ами», в 1977-м её выпустило парижское издательство YMCA-Press. А сам автор оставался человеком без единой книги на родине. Странное положение: по миру тебя читают, а в соседнем магазине не купишь. Ну, привык, наверное.

О чём там? Формально — ни о чём. Веничка садится на Курском вокзале в электричку и едет в Петушки — к любимой женщине и ребёнку, где, по его уверению, поют птицы и никогда не отцветает жасмин. По дороге пьёт, спорит с попутчиками, мешает коктейли с названиями, достойными оперы: «Слеза комсомолки», «Ханаанский бальзам», «Дух Женевы». Рецепты — отдельный жанр: в ход идёт всё, что вообще можно влить в человека, одеколон включительно. Главы названы по станциям: «Серп и Молот — Карачарово», «Чухлинка — Кучино». Железнодорожное расписание превращается в карту ада. Или рая; тут как повезёт.

Не доехал.

Финал — то, ради чего стоит дочитать, даже если вы бросили на середине дважды. Книга начинается с того, что все говорят про Кремль, а сам Веничка его ни разу не видел. И заканчивается — в двух шагах от этих стен: проспав нужную станцию, герой оказывается снова в Москве, за ним гонятся четверо, и шило входит ему в горло. «И с тех пор я не приходил в сознание, и никогда не приду». Последняя строка. После неё в приличном обществе принято помолчать; мы с вами, к счастью, не в приличном.

Вся магия — в языке. Ерофеев берёт высокий, почти церковный слог, пересыпает его цитатами из Маркса, Гёте и Пушкина, а потом ныряет в тот самый электричечный говор, где «ну» и «это самое» несут смысловую нагрузку тяжелее иного трактата. Выходит смех сквозь слёзы — и это не метафора, а вполне техническое описание читательского состояния. Поэма (именно так он назвал вещь, кивнув в сторону Гоголя) оказывается жалобой, исповедью и фарсом одновременно. Пить, кстати, там не главное. Главное — нежность. Дикая, беспомощная нежность человека, который понимает, что его здесь всё равно раздавят, и потому разговаривает с каждым встречным как с родным.

Больших вещей у него немного, и это забавно: всё написанное легко умещается в один том. «Записки психопата» — ранняя, студенческая проба пера. Эссе «Василий Розанов глазами эксцентрика», 1973 год, — ехидное и влюблённое разом. Трагедия «Вальпургиева ночь, или Шаги командора», 1985-й: действие в психиатрической больнице, где сумасшедший дом превращается в модель страны, и уже не разберёшь, кто тут врач. Ну и записные книжки — их издали позже, и читать их почти так же приятно, как саму поэму: афоризмы, списки прочитанного, обрывки чужих разговоров, подслушанных на ходу.

Влияние? Огромное, и в самых неожиданных местах. Постсоветская проза с её смесью высокого и низкого, с иронией, за которой прячется боль, росла во многом из его кармана. Цитаты ушли в народ: «Первая — колом, вторая — соколом, остальные — мелкими пташками» знают даже те, кто книгу не открывал (таких, впрочем, жалко). Поэма переведена на десятки языков, поставлена в театрах, а в Петушки до сих пор едут поклонники — с томиком в руках и, чего уж скрывать, не только с ним.

Диагноз — рак горла — Ерофееву поставили в середине восьмидесятых. Операции, трахеостома, потеря голоса; он общался записками. Совпадение, от которого у суеверного человека мерзкий холодок под рёбрами: героя поэмы убивают ударом в горло, а автору судьба выдала почти то же самое, только растянутое на годы. Венедикт Ерофеев ушёл 11 мая 1990 года, ему был пятьдесят один. Похоронили его на Кунцевском кладбище в Москве. Книгу свою он успел увидеть изданной дома — пусть и под занавес.

Ему исполнилось бы 88. Старика из него не получается, сколько ни пытайся: Веничка вообще категория вне возраста. И, пожалуй, главный урок поэмы вот в чём: Петушки — место, куда не доезжает никто. Зато ехать туда стоит. Сядьте в этот поезд хоть раз. Билет, правда, придётся брать в один конец — обратно, как выяснилось, никого не выпускают.